ааааааааааааааааааааааа

 

ЧАСТЬ I. ФАШИЗМ И ФАШИЗМЫ

 

Александр Тарасов

ФАШИЗМОВ МНОГО

 

И чем дальше, тем они все менее отличимы от лобычного капитализма╗

Вопреки тому, что нам постоянно внушают, просто фашизма, лфашизма вообще╗, не существует - как не сущенствует и лтоталитаризма вообще╗ (еще в 60-е гг. западные авторы доказали, что лконцепция тоталитаризма╗ Арендт- Фридриха-Бжезинского носит не научный, а пропагандистнский характер и фактами не подтверждается). Всегда сущенствовал (и сегодня существует) большой набор разных фашизмов, зачастую конкурентных друг другу - и даже враждебных, причем враждебных до такой степени, что стороннники одного фашизма норовят полностью истребить стороннников другого.

Так повелось еще с 30-х гг. XX в., когда казалось, что есть всего 3 варианта фашизма: нацизм, итальянский фашизм и франкизм. Эти три фашизма часто именуют лклассическинми╗, а все остальные считаются лнеклассическими╗. лКлассинческие╗ фашизмы имеют некоторые общие черты: все они - движения лсреднего класса╗, предъявляющего претензии на политическую власть - в ущерб традиционным элитам и в противодействие лсоциальным низам╗ (рабочим, крестьяннам), - причем движения массовые, создавшие собственную, отличную от традиционного консерватизма, идеологию и использующие революционные методы борьбы против левонго революционного лагеря. Но дальше начинаются резкие различия даже между лклассическими╗ фашизмами. Нацизм опирался на городской лсредний класс╗; строил иерархиченское технократическое военное индустриальное государство (в идеале - гигантский военный завод); поддерживался (и приводился к власти) промышленным капиталом; был оринентирован на языческую мистику и расовую чистоту; рассматривал свою лреволюцию╗ как эксперимент по ускореннной модернизации; ставил государство в подчинение партии. Итальянский фашизм опирался на сельский лсредний класс╗; строил патерналистское лкорпоративное государство╗; подндерживался (и приводился к власти) преимущественно сельнскохозяйственным крупным капиталом; был ориентирован на католицизм и внешний национализм (средиземноморнский империализм); рассматривал свою лреволюцию╗ как национально-превентивную - с целью недопущения лбольншевизации╗ Италии; ставил партию в подчинение государнству. Франкизм еще более откровенно опирался на сельский лсредний класс╗, чем итальянский фашизм, но также и на колониальные круги и военщину; поддерживался (и приводился к власти) феодальной элитой; строил патриархально-монархическое государство; был ориентирован на воинствующий (антимасонский) католицизм; рассматривал свою лреволюнцию╗ как радикальный способ вернуть Испанию к временнам средневековой мировой империи.

Сторонники разных фашизмов истребляли друг друга. В Австрии в феврале 1934 г. сначала к власти пришли стороннники итальянского фашизма - австрофашисты (хеймверовцы), но уже в июле нацисты организовали путч и убили каннцлера Э. Дольфуса, а кончилась борьба разгромом австро-фашизма и аншлюсом. В Венгрии сторонники итальянского фашизма - хунгаристы во главе с адмиралом Хорти - были в 1944 г. свергнуты венгерскими нацистами - нилашистами во главе с Салаши. В Румынии противоборство между сторонниками итальянского фашизма и нацизма - лзеленорубашечниками╗, лжелезногвардейцами╗, Антонеску и Хорией Симой - вылилось во взаимный массовый тернрор и форменную гражданскую войну.

После Второй мировой войны правящие элиты уже ни разу не повторили своей довоенной ошибки - не сделали ставку в борьбе с социальной революцией на движения лклассического╗ фашизма: оказалось, что эти экстремистнские движения лсреднего класса╗, придя к власти, легко вынходят из-под контроля. Поэтому все послевоенные фашистские режимы (исключая франкистский, который, бюрокрантизировавшись, быстро утратил всякую связь с массовым движением) уже были лнеклассическими╗.

лНеклассические╗ фашизмы существовали еще до начанла Второй мировой войны. Скажем, португальский салазаровский фашизм был первым примером впоследствии оченьараспространенного военного фашизма, когда традиционные консервативные элиты руками армии устанавливают фашистскую власть, а затем уже сам режим начинает фашизацию общества, создавая лпод себя╗ фашистские партии и движенния. Искусственное происхождение такого фашизма опренделяет, как правило, его клерикальный, патриархальный, традиционный (а не революционный, как у нацистов) ханрактер. Во второй половине XX в. такие режимы десятками возникали в странах лтретьего мира╗.

Другими вариантами еще довоенного лнеклассического╗ фашизма были монархо-фашизм и крестьянский (бауэровский, кулацкий) фашизм, распространившиеся в странах Восточнной Европы (в том числе и в лимитрофах). Это также были фашистские движения (а затем и режимы) с очень огранинченной социальной базой, не сумевшие мобилизовать маснсы, а пришедшие к власти с помощью традиционных элит (хотя иногда и в результате государственных переворотов), испуганных лкрасной опасностью╗. Быстрое включение этих партий и режимов в орбиту итальянского и германского влиняния замаскировало их своеобразие, с одной стороны, и не дало им развиться в самостоятельное явление - с другой.

Во Франции до войны между собой конкурировало ненсколько разных фашизмов: французский вариант итальяннского (лфрансизм╗ и др.), французский вариант нацизма (Французская народная партия и др.), французский вариант франкизма (лкагуляры╗) и, наконец, оригинальный аристонкратически-элитарный фашизм лАксьон франсэз╗, близкий к монархо-фашизму.

После II Мировой войны лнеклассический╗ фашизм был представлен в основном режимами лзависимого╗ фашизма, или, по другой терминологии - лнаведенного╗ фашизма (именется в виду - наведенного извне, из-за границы). Как пранвило, это были ультраправые режимы в странах лтретьего мира╗, установленные путем военных переворотов (военный фашизм) по указанию и на деньги стран лпервого мира╗, занпадных демократий (чаще всего - Вашингтона). Непосреднственной причиной создания таких режимов служила либо необходимость свергнуть какое-то уже существующее левое (или просто антиамериканское) правительство (в Бразилии, Гватемале, Чили и т.п.) либо не допустить прихода левых к власти.

Поскольку лзависимый╗ фашизм зависел от лдемократинческой метрополии╗, то часто при фашистских режимах соблюдался в той или иной степени лдемократический деконрум╗: существовали парламент, многопартийная система, проводились лвыборы╗. Разумеется, это была в большей или меньшей степени бутафория (в Парагвае при Стресснере вопрос лсожительства╗ фашизма с демократией решался просто и изящно: в стране всегда действовало военное полонжение, за исключением одного дня - дня выборов).

Специально для облегчения создания режимов лзависинмого╗ фашизма в силовых структурах стран лтретьего мира╗ активно насаждалась фашистская идеология. Армия, полинция и спецслужбы превращались в некое подобие фашистснких партий без самих партий. Задним числом, уже после воненного переворота, выяснилось, что убежденных фашистов в чилийской армии было гораздо больше, чем во всех лгражнданских╗ фашистских организациях в Чили. То же самое выяснилось задним числом в отношении бразильской понлиции и военной контрразведки.

лЗависимый╗ фашизм перебрасывал мостик к праволиберальным режимам, движениям и доктринам, лразмывая╗ понятие фашизма и делая его лболее приемлемым╗ для линбералов. Так, режим Сомосы, насажденный в Никарагуа сенвероамериканцами, идеологически ориентировался на европейский фашизм и даже помогал уругвайским фашистам готовить переворот - и в то же время выступал в качестве стратегического союзника США в регионе и формально нанходился в состоянии войны с лдержавами Оси╗.

В Европе первым режимом лзависимого╗ фашизма был послевоенный пробританский режим в Греции, где после освобождения страны от немецких войск началась гражданская война. Британские лейбористы клеймили Черчилля за поддержку в Греции лмонархо-фашистов╗ и лнацистских коллаборационистов╗, но, придя в 1945 г. к власти, сами поддержали тех же лмонархо-фашистов╗ и лнацистских колланборационистов╗.

Еще одним вариантом лнеклассического╗- фашизма явнляются лновые правые╗, возникшие в конце 60-х гг. (первонначально во Франции в виде группы лГРЕСЕ╗). лНовые пранвые╗ использовали опыт так называемого двубортного фаншизма - европейского респектабельного парламентского фашизма, соединявшего фашистскую идеологию с право-консервативной практикой в условиях парламентской демонкратии. лНовые правые╗ решили обновить фашистскую теонрию за счет отказа от примитивного расизма, примитивного универсализма и социальной демагогии. Они заменили преднставление о расовом превосходстве представлением о несовместимости разных рас, признали ценность меньшинств (национальных и сексуальных) и вопросов экологии, сфорнмулировали по сути постмодернистскую точку зрения на историю и цивилизацию и сделали фашистскую доктрину фактически неотличимой от доктрины неолиберализма в духе Хайека и Мизеса. Политически взгляды лновых правых╗ совпали со взглядами практиков неолиберализма эпохи рейганомики и тэтчеризма. Не случайно режим Пиночета (режим лзависимого фашизма╗) характеризуется также как режим лвоенного тэтчеризма╗. Даже основополагающие взглянды, публично высказывавшиеся Тэтчер и Пиночетом, часто оказывались идентичными (например, и тот, и другая отканзывались признавать существование общества - что являнлось, на самом деле, всего лишь повторением доктрины итальянского фашизма). Именно партии и движения, соединявншие идеи лновых правых╗ с неолиберализмом, добивались в последнее время больших успехов на выборах в Западной Европе: Национальный фронт Ж.-М. Ле Пена во Франции, партия П.Фонтейна в Нидерландах, Партия свободы Й.Хайдера в Австрии и т.д. (показательно, кстати, что Партия свонбоды входит в Либеральный Интернационал!).

Фашизмы как набор близкородственных общественных феноменов прекрасно уживаются с любым цветом кожи и любой религией. Лидеры НСПАД были германскими язычнниками, но официальная программа партии (л25 пунктов╗) выступала за лпозитивное╗ (то есть не разделенное на церкви, экуменическое) христианство, а большинство членов НСДАП было протестантами и католиками; итальянские, испанские, латиноамериканские фашизмы носили подчернкнуто католический характер; греческий и румынские фаншизмы были воинствующе православными; гаитянский фаншизм Дювалье были вудуистским; японские фашисты, как правило, синтоисты; существуют мусульманские, индуистнские (вишнуистские), иудаистские, буддистские (на Шри-Ланке) фашистские организации. Правда, пока еще не было v атеистических фашистских движений.

Фашизм не идентичен белому расизму, как видно из опыта Гаити, режима Мобуту в Заире и совершенно фашистской по идеологии ФНЛА Холдена Роберто в Анголе. Тем более необязательным является антисемитизм (фашистские режинмы в Центральной Америке были произраильскими, не говоря уже о собственно еврейских фашистских организацинях, таких как движение лКах╗ или лКахане хай╗). Но любому фашизму обязательно присущи установки на воинствующий антикоммунизм; милитаризм (в узком смысле, то есть на воснхваление армии и армейских порядков и перенесение их в гражданскую жизнь); воинствующие ксенофобия, расизм, нанционализм (то есть такие, которые активно направлены пронтив кого-то: иммигрантов в современной Европе, черноконжих в США или ЮАР, индейцев в Гватемале и Чили, таминлов на Шри-Ланке и т.п.); теоретический элитаризм (то есть отрицание принципа всеобщего равенства); обывательский культурный примитивизм (то есть неприятие культуры во всей ее сложности и полноте - и особенно наиболее интеллектуально сложных ее проявлений).

аааааааааааааааааааааааааааааааааааааа

аа

Джордж Л. Моссе

ВОЗНИКНОВЕНИЕ ФАШИЗМА

 

В нашем столетии оставили свои следы в Европе два революционных движения: та революция, которая первонанчально возникла на базе марксизма, и фашистская революнция. Историки и политологи десятилетиями занимались разнличными видами марксизма, пренебрегая фашистским двинжением. Причина этого кажется очевидной. Война и выдвинжение на первый план Германии в рамках этой революции скрывали то значение, которое она имела для всей Европы. По этой же причине мы в своем анализе фашизма не огранинчимся одной Германией, а уделим внимание также истории других стран, так как в 30-х годах не было ни одной страны, не имевшей собственной фашистской партии, и в 1936 году создание фашистской Европы казалось возможным, хотя Гернмания еще не могла играть роль гегемона в этом движении. Хотя Италия была важным образцом и даже пыталась, пусть и безуспешно, создать фашистский Интернационал, у национнальных фашистских партий были свои стимулы и им надо было решать свои собственные проблемы. Однако если мы занхотим приблизиться к сути фашистской революции, мы должнны проанализировать ее в европейском масштабе, с учетом оснновных уклонов, но сначала попытаться выяснить, что было общим для этих движений. Хотя у фашизма не было одного общего основателя, повсюду в Европе он возникал в результате одних и тех же проблем и предлагал одинаковые решения.

Фашизм - хотя это слово тогда еще не было в употребленнии - начался с нападок на позитивизм и либерализм в коннце XIX века. Это был общеевропейский феномен, и применров более чем достаточно. В Италии, например, Д'Аннунцио восхвалял инстинкты человека: лНикогда мир не был столь жесток╗.

Творчество этих людей отражало основной парадокс пронмышленного общества: с одной стороны, человек вроде бы терял свою индивидуальность, а с другой, хотел бы снова ее обрести. Появление человека массы сопровождалось чувнством, что буржуазная эпоха достигла своей высшей точки в конформизме, тогда как личные связи, на которых основывались буржуазная мораль и безопасность, превратились в ничто. Настроение многих интеллигентов и молодежи были революционными и подстегивались желанием освонбодиться от пут системы, которая зашла в такой тупик. Мнонго писали об этом бунте, который нашел свое наиболее яркое отражение в экспрессионизме, но до сих пор лишь изредка осознавали, что фашизм возник из того же самого духа мятежа.

И действительно, как фашизм, так и экспрессионизм стремились восстановить лцельного человека╗, преодолеть распад общества на атомы и взаимное отчуждение людей; оба они стремились восстановить индивидуальность, обрантив взгляд человека вовнутрь, на инстинкты, на душу, а не на решение внешних проблем в том позитивистском и прагматическом смысле, который так ценило буржуазное общенство. Тот факт, что фашизм ощущал свое родство с экспреснсионистским искусством и литературой, не должен удивлять сам по себе, равно как и тот факт, что значительная часть национал-социалистов пыталась перетянуть экспрессионинстское искусство и литературу на свою сторону.

Ключ к фашизму - не только в мятеже, но и в его усминрении, так как проблема, стоявшая перед фашистскими вожндями, заключалась в том, чтобы извлечь выгоду из такого отношения к обществу и обуздать тот хаос, который может в результате возникнуть. Как подчинить все новые восторги, к которым призывал Д'Аннунцио, или инстинктивность Ницше и направить их по политически эффективным кананлам? Тем, что фашизм сумел дать ответ на этот трудный вопнрос и подавить широко распространенные настроения лконца века╗, объясняется, в значительной степени, его позднейший успех.

аКак Жорж Сорель, так и Гюстав Лебон уже предлагали решения, так как еще в 90-х годах XIX века они интересовались теми же проблемами. Политическое движение должно строниться на инстинктах человека, а стоящие надо всеми вожди должны использовать эти инстинкты. Мир Сореля был явнной рационализацией глубочайших групповых чувств. По Лебону, политика должна строиться на иррациональности человека массы. Оба эти француза воспринимали концепцию человеческой природы, беря за предпосылку бунт лконца века╗, как лданность╗ и исходили из нее. Фашизм вырос на почве, которую подготовили Сорель и Лебон: он не только заимствовал у них взгляд на суть человека, но и содержание, которое они в нее вкладывали, а также их рекомендации. Гюстав Лебон верил в консерватизм масс, которые упрямо дернжатся за традиционные представления. Он советовал взынвать к этому иррациональному консерватизму, что должно сочетаться с лмагическим╗ влиянием вождя на массы. Таким образом можно вовлечь человека массы в массовое политинческое движение, обуздав его тягу к хаосу, и сориентировать его на позитивные акции.

Лебон дает самое удивительное описание того, как можнно обуздать мятеж. Консерватизм масс использовался фаншизмом как инстинкт для возрождения национальных трандиций, личных связей, семьи, разрушаемых современным обществом. Этот консерватизм был тесно связан со стремнлением покончить с отчуждением и примкнуть к определеннной группе, но эта группа должна быть традиционной и вынступать за возрождение традиционной морали. Гитлер, нанпример, считал необходимыми массовые движения, потому что они позволяют человеку оторваться от своего рабочего места, где он чувствует себя маленьким, и сразу же оказатьнся в окружении лтысяч и тысяч людей со сходными убежденниями╗1. С отчуждением должно быть покончено, но исхондя из той предпосылки, что человек иррационален и коннсервативен. Аналогичным образом в Италии исторически сосредоточенный национализм должен был привести к лнанциональному согласию╗.

Однако, усмирение мятежа всегда сочеталось с активизнмом, а этот вид консерватизма неизбежно шел рука об руку с революцией. Как Гитлер, так и Муссолини испытывали аннтипатию к составлению партийных программ, к лдогматизнму╗. Фашизм больше делал упор на лдвижение╗, как Гитлер сам называл свою партию, а Муссолини долгое время преднпочитал футуризм Маринетти как художественную и литенратурную форму, выдвигающую на первый план движение и борьбу. Весь европейский фашизм создавал впечатление неонграниченного движения, непрерывного экстаза в смысле Ницше. Но в действительности этот активизм был значинтельно сужен упором на национализм, расизм и стремленинем к возрождению традиционной морали. Единственную разновидность фашизма, к которой это относится не полностью, мы встречаем во Франции. Там Дриё Ла Рошель воснхвалял лпровизориум╗, представление, согласно которому вся существующая реальность может в один момент исчезннуть2. Во всех прочих случаях реальность считалась лвечной╗, и активизм использовался для того, чтобы разрушить сущенствующий порядок, дабы могла восторжествовать вечная истина о народе или нации и тем самым восстановлена традиционная мораль.

Влияние Первой мировой войны уже породило этот ритм, который поставил массу на службу движению. Фронтовой лпорыв╗ превратился на родине в активизм. Для итальяннских лфаши╗, немецких CA и Железной Гвардии в Румынии послевоенное время было врагом, которого им, как ударным частям, предстояло уничтожить вождями этих формированний были, большей частью, бывшие офицеры-фронтовики: Рём, начальник штаба CA; Кодряну, основатель Железной Гвардии; Де Боно в Италии, Салаши в Венгрии - вот лишь несколько примеров. Но этот активизм обуздывался лмагиней╗ вождей, о которой много писал еще Лебон. С вернувншимся домой участниками войны сделать это было сравнинтельно просто, так как эти люди отчаянно нуждались в тованрищах и командирах, не только вследствие военных перенживаний, но и потому, что они чувствовали свою изоляцию в стране, не соответствующей их ожиданиям3.

лКультовый элемент╗ составлял центральный пункт этонго процесса обуздания; он направлял внимание на лвечные истины╗, которые никогда нельзя забывать. Важную роль играло также обрамление: балкон Палаццо Венециа, Каса Росса и окно новой Рейхсканцелярии Гитлера. Активизм был необходимым, энтузиазм - важным элементом, но они долнжны были быть направленными на вождя, который все ввондит в соответствующие лвечные╗ каналы.

Здесь следует упомянуть и литургическом элементе, так как лвечные истины╗ подписывались и усиливались постонянным повторением лозунгов, хоровой декламацией и симнволами. Эти технические приемы позволили обуздать ревонлюцию и превратили фашизм - даже такой, который опинрался на христианскую традицию - в новую религию со своними ритуалами, давно знакомыми по традиционным форнмам богослужения. Фашистские массовые собрания казались чем-то новым, но в действительности, как в техническом, так и в идеологическом плане заключали в себе, главным образом, традиционные элементы.ааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа

Разумеется, это обуздание удавалось не всегда. Энтузиназм молодежи, который преобладал на первом этапе движенния, должен был позже смениться разочарованием. Италия, где фашизм продержался дольше всего, служит наилучшим примером этого, так как второе фашистское поколение уже было настроено критически. Молодые люди лпоколения 1935 года╗ хотели вернуться к началу движения, к его активизму и борьбе против отчуждения, короче: воплотить в жизнь фашистскую утопию. До 1936 года молодежь составляла двинжение сопротивления внутри итальянского фашизма, веруя, что, действительно, лнет у революции конца╗, что фашизм может достичь таких пределов, когда все станет возможным4. Она была ближе по настроению к французскому фашизму Дриё Ла Рошеля и Робера Бразильяка, чем к фашизму, нахондившемуся у власти. Сходные симптомы можно отметить и в развитии нацизма, но в Германии СС удалось вобрать в себя дух активизма. Если бы не война, Гитлер, возможно, имел бы неприятности с СС, где меньше занимались идеологией, а воспитывали силу воли, которая проявлялась в голом нансилии и жестокостях. Но за исключением Италии фашизм нигде не имел возможность состариться; с учетом всех сонставляющих революции, легко представить себе, что это движение со временем пережило бы серьезный кризис.

Фашизм был молодым движением не только в том смыснле, что он просуществовал недолго: его сторонниками были молодые люди. Бунт лконца века╗ был бунтом молодежи против общества, а также против родителей и школы. Эта молодежь мечтала придать обществу новый смысл, а не вненсти в него лдушевный хаос╗. Это были молодые люди из буржуазных кругов, и на протяжении многих поколений их иннтересы направлялись, главным образом, на национальное единство, а не на социальные и экономические изменения: они не видели их необходимости. Поэтому они были готовы к тому, чтобы их мятежные устремления направили в национнальные каналы, на пользу общества, которое в их глазах было лобщностью душ╗, а не искусственным образованием. Именно эта молодежь поставляла кадры для лфаши╗ и CA, Железной Гвардии и бельгийских рексистов. Вернувшись с войны, они хотели сохранить окопное товарищество. Фаншизм дал им такую возможность. Здесь следует констатиронвать, что фашисты образовывали новые, не бюрократизированные группировки и, благодаря своему устремлению в лбесконечность╗ были динамичней соперничающих политических партий. И фашистские вожди были молоды: Муснсолини было 39 лет, когда он возглавил правительство, Гитнлеру 44, когда его назначили рейхсканцлером. Леону Дегрелю было немногим более тридцати, Примо де Ривера и Кодряну не было и тридцати.

Молодость символизировала энергию; к этому добавлянлась идеология. Фашистские герои и мученики умерли слишнком рано, чтобы попасть в пантеон, и символические изобнражения молодых людей выражали идеальный тип в художественной форме. Гитлер любил быструю езду на автомонбиле и полеты, Муссолини любил свой мотоцикл, но, когда они говорили о развитии, оба они подчеркивали незыбленмость основ общества. И, стараясь привлечь к себе буржуанзию, они обращались, по сути, только к старшему поколению, которое никогда не понимало устремления молодежи.

Традиционализм фашистского движения соответствовал основным буржуазным предрассудкам. Когда нацисты в 1933 году жгли книги, Ганс Науман заявил в своей речи, что, чем больше книг сожгут, тем лучше. Но закончил он свою речь восхвалением традиционных семейных связей и народного единства. О таком же традиционализме думал и Джузеппе Боттаи, когда он требовал лдуховного обновления╗, а Жан Дени, ведущий рексист, считал, что без моральной революнции вообще невозможна никакая революция5. Некоторые виды фашизма связывали моральную революцию с традинционным христианством, например, бельгийские рексисты и румынская Железная Гвардия. Нацисты заменили религию расизмом, но этика у них была общей с остальной буржуанзией.

Революция молодежи, мужественного активизма, закончилась как революция лдуха╗. Возобладала идеология. Обнщее мировоззрение сплачивает нацию, и оно должно быть _воплощено в жизнь. Мировоззрение восстанавливает донстоинство отдельного человека, потому что оно объединяет его с теми его современниками, чьи души функционируют аналогичным образом, потому что все они - части народа, расы или нации.

Речь здесь идет об органическом мировоззрении. Оно призвано понять человека в целом и тем самым покончить с его отчуждением. К такому взгляду на человека и его место в мире относится и принципиально новое определение политики. лПолитика, - писал итальянский фашист Боттаи, - это позиция по отношению к самой жизни╗6. Дословное повторение этого тезиса можно найти и а национал-социанлистической литературе. Вождь Железной Гвардии Хориа Сима резюмировал: лМы должны прекратить отделять дунховного человека от политического. Вся история - не что иное, как комментарий к духовной жизни╗7. Упор на этом означал, что на передний план выдвигалось культурное вынражение истинной общности как символ нового общества. То внимание, которое национал-социалисты уделяли искуснству и литературе, не было единичным явлением, так как для вождя фламандского фашизма Йориса ван Северена кульнтура была основой единства и координации. Типично, что ван Северен добавлял к этому, что предпосылка любой кульнтуры - наличие традиции8.

Упор на органическое единство творческого национальнного сообщества призван был преодолеть не только политинческие разногласия, но и классовые различия. Жорж Валуа, основатель французского фашизма, напоминал о том, как он еще до Первой мировой войны описывал разницу между его и марксистскими воззрениями. Марксизм делал ставку лишь на один класс, а он хотел использовать для нового обнщества и силу буржуазии9. Это заявление Валуа было проронческим, так как фашизм не только использовал силу буржуназии, но и действительно превратился в движение, произвенденная которым духовная революция, ставка на органиченского человека, связанного со своей землей, совпадали с пожеланиями буржуазии, по крайней мере, в большинстве занпадных стран. Примечательно, что бесклассовое общество всегда рассматривалось как иерархическое.

Фашизм верил в иерархию, но не в форме классов, а в форнме служения народу или нации, воплощенного в вожде. Занпадным (но не немецким) фашизмом был заимствован идеал объединенного государства без парламента с его враждующинми политическими партиями, а с рабочими и предпринимантелями, которые сидят за одним столом, правда, не как равноправные стороны: в данном случае предприниматель - лвождь╗. Хотя есть обширная фашистская литература о госнподстве, она, в конечном счете, второсортная. Если все люди одного народа обладают одним мифом, одной душой, то их участие в правлении может символизироваться одной лишь фигурой вождя, который воплощает общую суть всех этих людей в своей деятельности, в своей лгероической воле╗.

Фашизм действительно ставил своей целью социальную справедливость, но хотел достичь ее через нацию, через народ, а не через равноправие. Путь в политическую и социнальную иерархию был открыт всем, кто хотел служить наронду или нации. Но это означало конфликт со старыми госнподствующими кругами и замену старых людей новыми. Экономическая иерархия тоже была сохранена, но и в нее был внесен момент социальной справедливости: Муссолинни разработал для этой цели свое рабочее законодательство, и фашисты в других странах приняли аналогичные законы. Фашизм предлагал свой ллучший из миров╗: порядок и иерархия сохранялись, частная собственность тоже, и тем не менее проявлялась забота о социальной справедливости. Это опять-таки означало господство идеологии: окончание дунховного отчуждения как основа улучшения экономических г отношений.

Все эти нельзя отбросить как непоследовательное или непривлекательное для рабочих. Напомним, что некоторые фашистские течения действительно - и с успехом - делали попытки опереться на рабочих и крестьян, а не на буржуазию. Это относится особенно к тем странам, где рабочий класс и крестьянство еще не были заражены марксизмом. Примеры этого на Западе - Испания и Аргентина; то же можно сказать о Железной Гвардии и о венгерском рабочем, движении. Разумеется, буржуазия в этих странах не была столь сильна, как в других, но, если мы хотим объяснить привлекательность фашизма для рабочего класса, к этому добавляется еще один важный фактор. Впервые здесь вознникло движение, которое старалось привлечь эти части общества к участию в политике. В слаборазвитых странах упор на окончание отчуждения, на веру в органическое общество давал свои плоды, так как рабочие и крестьяне были полнонстью исключены из общества, так что чисто экономические соображения играли лишь второстепенную роль. Экономике фашисты действительно уделяли меньше всего внимания. Хосе Антонио Примо де Ривера, основатель испанской Фаланги, получившей очень большую поддержку в низших слоях, был убежден, что народом еще никогда не правил никто, кроме поэтов, а бельгийский фашист Леон Дегрель называл Гитлера, Муссолини и Кодряну лпоэтами революций╗. Преобладала мифическая стороны идеологии, лмагия╗; фашистская революция должна была признать лприоритет духовного╗10. Важен был не контроль над средствами производства, а только лновый человек╗, о котором говорили все фашисты. Снова он создавался человеческимиаруками и не только не осознавал свой прообраз, но и не поннимал тех людей, которые следовали тому же прообразу. Его действия заключались в том, что он не боялся участвовать в революции, благодаря которой общество будет преобразонвано согласно его пожеланиям. Эти пожелания ориентиронвались на единство с группой, на возрождение добродетенлей, подавляемых в современном мире. Гитлер постоянно подчеркивал: человек, имеющий мировоззрение, не должен бояться утверждать его как истину. Если он принадлежит к обществу, он должен дать волю в общем деле своим творчеснким инстинктам, своей воле к власти. Успех означает, что вся нация приняла участие в этих творческих усилиях и обнновилась. Искусство, литература и культура вообще имели большее значение, чем экономическое благосостояние. Фаншизм был революцией, которая выражалась в культурных, а не в экономических формулах.

Несмотря на поддержку рабочего класса в отсталых страннах, на Западе речь шла, прежде всего, о буржуазной ревонлюции. Буржуазия могла использовать эту революцию как клапан, чтобы выпустить пар своих разочарований и однонвременно сохранить порядок и собственность. Но, несмотнря на все, мы должны четко отличать фашизм от реакционнных режимов в Европе. Да, рексисты поддерживали бельнгийскую монархию, как и фламандские фашисты, но, ненсмотря на это, различия были велики. Реакция отвергала любую революцию, выступала за лстатус кво╗ и ее идеалом был лстарый режим╗. Она делала упор на иерархию, но речь шла при этом о традиционной иерархии с ее застывшими привилегиями. Понятно, что подобные режимы пресекали любой активизм и любое массовое движение. Кроме того, главным для них была территория, а лобщая душа╗ подданнных мало их интересовала. Подобные режимы не были заинтересованы и в том, чтобы лишенные прав люди прининмали участие в политике или чтобы было покончено с отнчуждением человека от общества. Все их усилия были нанправлены на то, чтобы люди, наоборот, держались в стороне от политики, чтобы традиционно господствующий слой сохранял свою власть. Культура была для них не важна, и они предоставляли художникам широкую свободу, лишь бы те не затрагивали монополию политической власти. Характернно в этом отношении описание одним современным истонриком режима Хорти: Хорти не позволял оппозиции перенчить своей воле, но не считал задачей правительства предписывать подданным все детали поведения и мышления и строго контролировать исполнение этих предписаний11.

Так французские фашисты откололись от лАксьон Франсез╗, потому что эта организация была недостаточно ревонлюционной, что она доказала своим бездействием в феврале, 1934 года. Франко уничтожил фашистское движение, Фалангу, и установил диктатуру, сходную с режимом Хорти. Фашизм и реакция имели разные представления, поэтому их не следует путать друг с другом. А каковы были различия между разными национальны-; ми видами фашизма? Лучший пример - проблема расизма и антисемитизма. Ни тот, ни другой не были необходимыми компонентами фашизма и не являлись определяющими для тех групп движения, которые ориентировались на Италию. До 1936 года в Италии не было расизма. Фашисты в Бельгии и Нидерландах следовали примеру итальянских. Леон Дегрель резко отвергал любой расизм, что неудивительно в многонациональной стране. Какая раса лнастоящая╗, спрашинвал он: бельгийская, фламандская или валлонская? С фланмандской стороны газета лДе Даад╗ выступала против разжигания расовой ненависти и призывала всех лчестных евнреев╗ изгнать марксистов из своей страны12.

Даже голландский национал-социализм под руководнством Антона Адриана Мюссерта сначала не писал расистснкие лозунги на своих знаменах и ничего не говорил о евреях: немецкие нацисты не поняли такую позицию. Французская фашистская группа и газета лЖе сюи парту╗ выражали антисемитские взгляды, но и они обвиняли немцев в преувенличении расовой проблемы и считали, что даже с таким чунжеродным народом, как евреи, можно иметь хорошие отноншения13. Ничуть не удивительно, что и Фаланга была в начале свободна от подобных взглядов, так как в Испании почти не было евреев. Однако и существование еврейских общин не следует слишком тесно связывать с фашистским антисемитизмом, так как в Бельгии и Нидерландах были большие еврейские общины. Но в этих странах единственным врагом считался марксизм, и все прочие соображения исключались. Однако и это объяснение недостаточно, так как евреев могли отождествлять здесь с марксистами столь же легко, как и в Германии.

Однако эта ситуация сохранялась недолго. В 1936 году и Муссолини стал приверженцем расизма и не только под немецким влиянием. С помощью расизма он пытался оживить свой устаревший фашизм и дать новый стимул молодежи, которая все больше разочаровывалась в его революции. Изнменившаяся позиция итальянцев в этом вопросе повлияла и на Фалангу, хотя с Испанией не было еврейской общины. Но и здесь это изменение позиции случайно совпало с другой необходимостью: стать более привлекательными для низших слоев. Как в Италии, так и в Испании антисемитизм помог придать движению новую динамику. Правда, Фаланнга отвергала любой светский расизм и опиралась вместо этого на воинственную католическую веру испанских крестоноснцев. И фашисты Освальда Мосли взяли на вооружение аннтисемитизм, когда поняли, что это делает их движение бонлее динамичным, придает ему боевитость и делает рекламу, когда они маршируют через населенный преимущественно евреями лондонский квартал Ист Энд.

Только в Центральной и Восточной Европе расизм изнанчально был неотъемлемой частью фашистской идеологии. Здесь жила масса евреев, притом в условиях типа гетто. В общем, это была четко отличимая часть населения, которая подвергалась нападкам и оскорблениям. Кроме того, в таких странах, как Румыния или Венгрия, евреи составляли средний класс, то сословие, которое занималось коммерченской деятельностью и эксплуатировало остальное население. Неудивительно, что Железная Гвардия, которая взывала к национализму крестьян, была антисемитской и расистской организацией, несмотря на свою христианскую ориентацию и первоначальное название лЛегион Михаила Архангела╗.

После Первой мировой войны масса восточно-европейснких евреев начала мигрировать в соседние страны, прежде всего, в Германию и Австрию. Рассказ Гитлера в лМайн Кампф╗ о том, как он реагировал на вид этих чужаков в Вене, можно считать типичным случаем. Ситуация в этой части Европы дала фашизму врага, из которого можно было сденлать символ тех сил, против которых надо бороться. Кроме того, в Восточной Европе борьба за национальное освобожндение была переплетена с романтикой и расизмом задолго до появления фашизма. Гитлер продолжил эту традицию и построил на ней свой леврейский вопрос╗. Но это привело к дальнейшему расхождению между национал-социализмом и западным фашизмом. Для Гитлера врагом был не туманнный марксизм, он воплощался для него физически в евреях. В соответствии с центрально-европейской традицией расово ориентированного национализма он мог придать врагу своего мировоззрения конкретный человеческий образ. Как ни один другой западный фашизм, немецкий фашизм вклюнчил в себя в результате массовый террор и массовое уничтонжение людей. Как в Германии, так и во время кратковременнного господства Железной Гвардии массовый террор и погромы были выражением активизма и направлялись против определенной группы людей, объявленных врагами.

Поэтому массовый террор нельзя считать признаком фаншизма на европейском уровне. В этом отношении Ханна Арендт заблуждается в своей книге лПроисхождение тоталинтаризма╗ и поэтому вынуждена ограничиться примером однной Германии. Есть разница между фашистскими актами нансилия и уличными потасовками, с одной стороны, и массонвым террором, с другой, который лишь частично может быть объяснен преобладанием расистского и антиеврейского нанправления в движениях Центральной и Восточной Европы.

Массовый террор и акты насилия сдерживались во мнонгих фашистских движениях другим фактором. Умеренным приходилось быть тому фашизму, который отождествлял нацию с существующим государством, в отличие от того, который отвергал все существующие политические учрежндения во имя народа. Так в Италии Муссолини никогда не пытался свергнуть монархию, а в Англии, Бельгии и Голланндии фашизм был лоялен по отношению к символу государнства. Иное дело - страны Центральной и Восточной Евронпы: там активизм не только имел более широкий простор для своих действий, но и четкую цель - ликвидировать все существующие политические учреждения и основать новые.

Нельзя понять фашистскую революцию, если видеть ее только в негативном аспекте или судить о ней только по пенриоду гегемонии национал-социализма в конце 30-х годов. Миллионы людей смогли осуществить благодаря ей свою потребность в деятельности в сочетании с самоидентификанцией: им казалось, что она воплощает в себе их представления о бесклассовом обществе. Признание иррациональной сферы открыло человеку новые пути к его собственной сути и сделало его одновременно членом стихийно возникшего, а не искусственно созданного общества. Буржуазная молондежь шла в ряды фашистов, потому что в ее глазах это было позитивным решением проблем промышленного и городского общества.

Правда, в конечном счете верх одержала негативная сторона фашизма. Как можно было сдержать динамику активистов, если лвечные истины╗ победили? Как могла литургия заполннить пустоту программ, составленных так, чтобы удовлетнворить всех? Ответом была война против международного врага. Традиция расизма. Другое решение лежало в области внешней политики. Активизм можно было обуздать, напранвив его на внешний мир. Гитлер мечтал о своей новой Евронпе, Муссолини - о лМарс Нострум╗, Перон - о господстве Аргентины в Южной Америке, а в Восточной Европе было достаточно лирредент╗.

лНовый человек╗, о котором мечтал фашизм, пошел нанвстречу своей гибели и стал жертвой динамики, которую, в конечном счете, не удалось в достаточной мере обуздать. Мечта превратилась в кошмар.

 

Примечания

 

1 Hitler А. Mein Kampf. M№nchen, 1925. S.536.

2 La Rochelle D. Socialisme Fasciste. Paris, 1943. P.72.

3 Жирарде Р. Заметки о духе французского фашизма 1934-39 // Revue Francaise de Sciences Politiques. Париж, сентябрь 1955. С.543.

4 Zangrandi R. II lungo viaggio. Милан, 1948.

5 О речи Ганса Наумана см.: Brenner Н. Die Kunstpolitik des Nationalsozialismus. Hamburg, 1963. S.188; Bottai G. II Fascismo entalia Nuova. Рим, 1923. С.18; Denis J. Principes Rexistes. Брюссель, 1936. C.17.

6 Bottai G. II Fascismo e l'Italia Nuova. Рим, 1923. С. 19.

7 Sima H. Destine du Nationalisme. Париж, без года. С. 19.

8 van Severen J. La Constitution des Pays Bas. St. Nicholas-Waes, 1938. C.23.

9 Valois G. L'Homme qui Vient. Paris, 1906; Капиталистическая буржуазия // Histoire et Philosophie Sociales. Париж, 1924. C.404.

10 PayneS.G. Falange. Stanford, 1961. P.40; BrasillachR. Lon Degrelle. Paris, 1936. P.78; Статья Дегреля в лJe suis partout╗ от 24 октября 1936.

11 Macartney CA. October Fifteenth. A History of Modern Hungary. T.l. Edinburgh, 1961. P.55-59.

12 лRex╗ от 2 сентября 1933; лDe Daad╗ от 2 сентября 1933.

13 лJe suis partout╗ от 18 апреля 1938.ааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа

 

Роберт Дж. Сауси

СУЩНОСТЬ ФРАНЦУЗСКОГО ФАШИЗМА

 

В 1961 году Морис Бардеш, французский писатель, который до войны был фашистом, опубликовал провокацинонную новую работу под названием лЧто такое фашизм?╗ Бардеш откровенно признавал, что по-прежнему остается приверженцем фашизма, и утверждал, что фашизм, особеннно в его французском варианте, был идеологией, совершеннно неверно понятой, оклеветанной и несправедливо забынтой. Настоящий фашизм, утверждал он, был не более жеснток, чем демократическая или марксистская идеология, конторые его осуждают. Зверства немцев во время оккупации ими Франции были, большей частью, следствием военных условий и необходимости вести борьбу с партизанами; кронме того, союзные войска совершали такие же преступления в отношении немецкого гражданского населения. Далее: настоящий фашизм нельзя отбрасывать вместе с расовой политикой нацистов и их практикой массового истребления людей - эти аспекты немецкого национал-социализма были отклонениями от основ. Так как общественность разучилась понимать, что такое фашизм в действительности, - говорит Бардеш, - люди не замечают, что фашизм сегодня быстро возрождается во многих частях света, включая Францию, хотя, поскольку само это название стало одиозным, этот феномен существует теперь под другими именами. Такие неофашисты, как Насер в Египте и молодые технократы во Франции, т.е. люди, которые снова хотят соединить национнализм и социализм, редко ассоциируются с идеологией, дискредитированной если не в теории, то на практике. Так что сегодня в мире есть тысячи молодых людей, которые явнляются фашистами, сами того не зная.

Независимо от слабых или сильных сторон анализа Бардеша, он снова поднимает основную проблему, которая стоит перед историками современной Франции. В чем, собственно, заключалась сущность французского фашизма, как до, так и во время Второй мировой войны? Каковы были его основные или преобладающие признаки? Бардеш сам указывает на одну из главных трудностей при изучении этой цели: большое разннообразие и многообразие движения. Это, может быть, касанется фашизма во Франции больше, чем в других странах, понтому что он никогда не был представлен единой централинзованной партией. Вместо одной фашистской партии их было несколько, начиная с организации лФесо╗, основанной в 1925 г. Жоржем Валуа, и вплоть до Парти Попюлер Франсез (ППФ) Жака Дорио, основанной в 1936 г. Противоречия и иденологическая путаница сохраняются и в тех случаях, когда истонрики ограничиваются в своем анализе двумя крупнейшими французскими фашистскими движениями 30-х годов, ППФ Дорио и РНП (Рассамблеман Насьональ Попюлер) Марселя Деа, взглядами лЖе сюи парту╗, одной из ведущих фашистнских газет Франции или известными интеллектуалами из числа французских фашистов, такими как Робер Бразильяк и Пьер Дриё Ла Рошель. Тем не менее, даже при таком сложнном феномене, как французский фашизм, возможны обобнщения, можно найти общий знаменатель.

До сих пор лишь в немногих исторических исследованинях, которые пытались охарактеризовать довоенный фашизм во Франции, был поставлен ряд вопросов, важных при ранботе над этой темой1. Действительно ли французский фаншизм коренился во французских политических традициях или он был всего лишь идеологией, заимствованной из-за рубежа? Почему до и во время Второй мировой войне он игнрал второстепенную роль на французской политической сценне, - может быть, именно потому, что он не был отечественнной философией? Имел ли он тесные связи с традиционным французским консерватизмом (точнее, консерватизмами) или был чем-то совершенно особым? Были ли его цели, в основном, националистическими или европейскими? Отлинчался ли он значительно от немецкого национал-социализнма, и если да, то почему многие французские группы во вренмя войны сотрудничали с немцами? И, наконец: имел ли французский фашизм идеологию, четко определенный ряд политических, социальных и экономических целей, или он был, как иногда утверждают, своего рода лихорадкой, смянтением чувств, не подкрепленных никакой доктриной? Некоторые ученые считают, что фашизм был своего рода ронмантизмом, основанным на лэстетическом╗ отношении к

политике, отношении, в котором не было ни разума, ни ренализма, и, следовательно, французский фашизм вряд ли можнно рассматривать как серьезную идеологию.

Несомненно, изо всех этих вопросов трудней всего реншить проблему происхождения французского фашизма. Рене. Ремон в своей книге лПравые во Франции╗ считает фашизм феноменом, совершенно чуждым французским политиченским традициям. Большинство т.н. фашистских союзов 20-х и 30-х годов в действительности не были фашистскими, а были по своему характеру и своим идеям ближе к более раннним националистическим движениям, бонапартистскому и буланжистскому, чем к лсовременным иностранным╗. Волннения 6 февраля 1934 г., которые многих заставили тогда гонворить о фашистской опасности, в действительности больнше походили на лбуланжистскую агитацию, чем на поход на Рим╗. Как пишет Ремон, было несколько организаций, конторые копировали итальянский или немецкий фашизм скучнным и лишенным фантазии образом, также как лФрансизм╗, лСолидарите Франсез╗ и ППФ, но их неспособность найти поддержку у масс уже доказывает, насколько чужд был фаншизм французскому мышлению. Только ППФ Дорио, основанная в 1936 г., имела довольно много приверженцев, но и она оставалась сравнительно слабой. лТак что до 1936 года ничто не оправдывает легенду о французском фашизме╗, - заключает Ремон2.

Этот анализ имеет ряд недостатков. Прежде всего, он не учитывает заявления ведущих французских фашистских авнторов, которые признавали свою идеологическую зависинмость от таких мыслителей, как Сорель, Пеги, Баррес, Прудон, Латур дю Пен и Моррас. Как заявил один французский национал-социалист: лНаше учение уходит своими корнянми в почву Франции╗. С другой стороны, такие французские фашисты, как Марсель Деа, откровенно признавали, что их фашизм имеет и левропейскую╗ сторону, что он является частью всеобщей революции, не знающей границ, и что кое-какие подражания действительно имеют место. Может быть, и так, но нельзя забывать о многих интеллектуальных предшественниках фашизма среди французских мыслителей еще до 20-х годов. Как показал Юджин Вебер, национал-социалистические и фашистские идеи во Франции имеют долгую историю; их можно обнаружить в политических кампаниях Мориса Барреса на грани двух веков и даже у якобинцев времен Французской революции3.

Разумеется, среди бесчисленного множества представленний, которые связывают с фашизмом, мало специфически нефранцузских. Антисемитизм явно не был чем-то новым для нации, пережившей дело Дрейфуса; то же самое можно сказать об антипарламентских, антиинтеллектуальных и авторитарных настроениях, о культе героев и об оправдании политического насилия. Хотя эти представления восходили к временам бонапартизма, буланжизма и т.п., они не станонвились из-за этого менее протофашистскими, так как эти движения посеяли семена позднейших движений, в том чиснле и фашистских. Если на французский фашизм влияли друнгие виды фашизма, то он имел и свое национальное прошлое, а иностранные влияния лишь подкрепляли уже имевшиеся во Франции взгляды. Тот факт, что фашизм не получил во Франции массовой поддержки, не может служить доказантельством того, что эта идеология была чуждой данной странне. Политическая партия не нуждается во всеобщей поддернжке, чтобы уходить своими корнями в различные политинческие традиции страны. Иначе и партию Гитлера можно было бы счесть лне немецкой╗, поскольку до начала экононмического кризиса она не имела массовой поддержки.

Но почему фашизму во Франции не удалось завоевать множество сторонников при наличии соответствующих дунховных истоков? Как получилось, что даже самая большая фашистская партия Франции, ППФ, никогда не имела бонлее 25 000 членов? Конечно, при этом играли роль экономинческие и социальные факторы. Франция не только избежанла экономических последствий ужасной инфляции, пережинтой Германией в начале 20-х годов, но также политических и социальных последствий. Опасность пролетаризации низнших слоев среднего класса во Франции никогда не была столь велика, как в Германии, и давление на эту часть французнского общества, которая могла бы поддержать фашизм, было гораздо меньше. Кроме того, депрессия не затронула Франнцию столь катастрофически, как Германию, частично блангодаря сбалансированности, частично - относительной стагнации ее экономики. Промышленно менее развитая, чем Германия, и больше ориентированная на сельское хозяйство Франция никогда не страдала от экономической нужды в столь широких масштабах и в ней не было такого недовольнства населения, которое стало мощным стимулом для нацинстской революции. Бардеш убедительно показывает, что фаншизм защищает принципы, у которых нет естественного электората; лишь в кризисные времена он находит стороннников среди мелкой буржуазии, т.е. того слоя, который чувнствует угрозу сверху и снизу и поэтому эмоционально следунет за лгероическим╗ вождем. лЕсли нет повода для героизнма╗, то фашизм чахнет.

Другой существенной слабостью французского фашизма было то, что он не смог сомкнуться вокруг одной личности или в одной партии. Во Франции фашизм был движением сект, которые так и не смогли преодолеть свои разногласия, зачастую чисто личного характера. Даже в период немецкой оккупации ППФ Дорио и РНП Деа так и не смогли слиться; причины до сих пор неясны, но взаимные антипатии и недонверие вождей обеих партий часто обретали комические форнмы4. Кроме того, имели место как личные, так и политиченские конфликты внутри ППФ, которые, в конечном счете, раскололи эту партию. Иногда эти чувства восходили к станрой литературной вражде, пример чего - Бразильяк и Дриё Ла Рошель5. Но причины самого серьезного раскола были понлитическими. В октябре 1938 г. сразу же после Мюнхенского соглашения, несколько видных членов ППФ вышли из партии в знак протеста против внешнеполитической позиции Дорио; они осудили политику пацифизма и умиротворения Германнии, которую ранее поддерживали, и потребовали быстрого усиления французской военной мощи и прекращения устунпок Гитлеру. К числу раскольников принадлежали выдающинеся партийные идеологи, такие как Дриё Ла Рошель, Бертран де Жувенель и Поль Марион. Но внешняя политика не была единственной причиной их выхода. Дорио искал финансонвой поддержки у французских деловых кругов, а это разочанровало таких людей, как Дриё, всерьез воспринимавших сонциалистическую вывеску партии. Дриё позже жаловался, что Дорио ничем не отличался от радикальных политиков, котонрых он всегда презирал: как во внутренней, так и во внешней политике Дорио вел себя как лвульгарный Ла Рокк╗.

И в самом деле: ни Дорио, ни Деа не удалось навести долнговечные политические мосты ни к левым, ни к правым. Как рассказывал Бразильяк, французские деловые круги в итоге решили, что им выгодней поддерживать Радикальную партию, чем фашистов, а ППФ и РНП, со своей стороны, так и не сумели развеять то представление, которое сложинлось о них у рабочего класса: что они просто агенты капитанлизма. Это мнение сложилось под влиянием газетных отчентов о гражданской войне в Испании, о расправах фашистовас рабочими. лФашизм, гитлеризм и тоталитаризм с 20-х гондов попеременно отвергались толпой, - писал с горечью Деа в 1942 г. - Причина заключалась просто в том, что их ловко сделали синонимами социальной и политической реакции╗. После поражения Франции в 1940 году большинство франнцузов естественно связывало фашизм с ненавистными окнкупантами, но его значение как внутриполитической силы! начало медленно ослабевать еще с 1938 года, потому что его попытка стать массовым движением полностью провалилась.

В этом плане необходимо различать фашизм и консервантизм во Франции до и во время Второй мировой войны. Милнлионы французов были консерваторами, а фашистов было незначительное меньшинство. Режим Виши был, в основном, консервативным, а не фашистским, по крайней мере, до поснледних месяцев войны, когда французские фашисты с помонщью немцев, наконец, получили ключевые посты в правительнстве. Разница между консерватизмом и фашизмом во Франнции подчеркивается во всех работах о французских правых, которые написали после войны Рене Ремон, Юджин Вебер, Петер Фирек и др. Французские фашисты не только критиконвали лсоциал-реакционные╗ и лбуржуазные╗ ценности в 20-х и 30-х годах, но и во время войны периодически нападали в своних передовых статьях на политику Виши. Так, например, Дорио в 1942 году обвинял людей из Виши в том, что они привенли Францию к упадку и поражению еще до 1940 года, потому что во внутренней политике они противились любым социнальным изменениям, а во внешней - войне против большевизма. Дорио добавлял, что Францию ждут новые неудачи, если Виши будет продолжать консервативную политику. Венбер показал, что французские фашисты часто ссорились даже с лАксьон Франсез╗. Так Моррас в 1925 году порвал с Жорнжем Валуа, когда тот основал лФесо╗, а позже и с Бразильяком, другим своим бывшим учеником, когда Бразильяк стал фашистом и коллаборационистом.

Понятно, что ученые послевоенной эпохи стремятся поднчеркнуть разногласия между такими людьми, как Моррас и Бразильяк. В частности, консервативные историки стараютнся доказать несовместимость доктрин фашистов и правых консерваторов, причем иногда даже отрицают, что фашисты относятся к лправым╗. Ученые утверждают, что Моррас и его сторонники, как и большинство французских консерваторов, принципиально отличаются от фашистов во многих отношенниях: они противники лякобинской╗ централизации, этатизма и авторитарного государства, сторонники децентрализонванного правления и местных свобод. Кроме того, они отвернгали теории народного суверенитета (которые подчиняли лренальную╗ страну стране лофициальной╗) и верили скорее в сонциальную стабильность и рациональное отношение к полинтике, чем в революцию и фашистскую романтику. лФашист мечтает только о восстании, - пишет Ремон. - Правые, наноборот, хотят безопасности и стабильности╗. Прежде всего следует подчеркнуть, что консерватизм во Франции был финлософией буржуазии, социал-реакционной буржуазии и понэтому выступал против лсоциальной программы╗ французнских фашистов, у которых слова лсоциальная справедливость╗ не вызывали такой ужас, как у консерваторов6. Наконец, ненкоторые ученые считают, что фашизм и консерватизм во Франции радикально различались и своей лояльностью к нанционализму. Если консерватизм в 30-х годах был сугубо нанционалистическим, основанным на идеях антинемецких патнриотов Барреса и Морраса, то европейская, отнюдь не нациноналистическая ориентация французских фашистов привела многих из них в период оккупации к сотрудничеству с нациснтами. С учетом этих различий неправильно отождествлять фашизм и консерватизм, эти термины - не синонимы. Поль Серан зашел настолько далеко, что заявил: лТщетно пытаться а найти мнимое родство между фашизмом и традиционными (консервативными) учениями╗...

Трудность при установлении наличия или отсутствия связей между фашизмом и консерватизмом во Франции заключается в том, что многие разделительные линии, которые проводят между ними, никогда не бывают столь четкими, как кое-кто думает, и что обе эти философии, кроме того, имеют много общих знаменателей, которые для определения политической линии часто гораздо важней, чем элементы, их разделяющие. Разумеется, в идеологическом плане у них было много общего. Видные консервативные мыслители Баррес и Моррас давно уже проповедовали те же учения, что позже фашисты Бразильяк и Дриё: прославляли силу, лреализм╗ и авторитарную власть, доходили до ненависти к парламентаризму, политикам и гуманитарному либерализнму. Те, кто подчеркивает, что Моррас выступал за децентранлизацию и местные свободы, забывают при этом упомянуть, о его готовности поддержать и даже восславить авторитарные и этатистские меры режима Виши. Но в этом не было ничего удивительного, так как профессор Ремон сам отмечает, что принципы лАксьон Франсез╗ на практике давно уже были лсмесью авторитаризма и недисциплинированности, традинции и нарушения субординации╗. Осуждая лякобинскую╗ централизацию, Моррас признавал, что монархическое гонсударство, возможно, вынуждено будет ввести на первом этапе диктатуру. В этом пункте, отмечает Ремон, Моррас схондился с тоталитарными марксистами7. Можно добавить: и с тоталитарными фашистами.

Если в споре используется тот аргумент, что консерватонры отличались от фашистов своим прохладным отношенинем к теориям народного суверенитета (хотя, например, Баррес во время своей жизни выступал за своего рода авторинтарную демократию, основанную на его понимании лземли и мертвых╗), эта прохладность была скорее общей чертой французского фашизма, чем наоборот, так как французский фашизм был в своем учении больше обязан элитарному мышлению, чем немецкому национал-социализму. Более верно, что французские фашисты были более склонны к ренволюционной тактике, связанной с прямыми действиями, чем консерваторы, хотя и последние не чуждались насилия - достаточно указать на насильственные акции лКамло дю Руа╗, активистского крыла лАксьон Франсез╗. В общем же фашисты действительно говорили о революции гораздо больше, чем консерваторы, особенно те, которые руководинли Радикальной партией большую часть 20-х и 30-х годов. Несмотря на это, разделительные линии между фашизмом и консерватизмом во Франции часто стирались.

Сильнее всего объединял оба лагеря, конечно, антикомнмунизм. На этой почве они во многих случаях становились политическими друзьями, хотя и чувствовали себя при этом неловко. И в самом деле: статьи французских фашистов чансто оставляют впечатление, что все должно быть подчинено одной цели - внутренней мобилизации Франции против коммунизма. лНаша политика проста: мы хотим объединить французов против марксизма, - заявил Дорио в 1938 года. - Мы хотели бы очистить Францию от агентов Москвы╗. А Бардеш после войны писал о фашизме: лЕго вклад в защиту Запада незабываем и она остается основным смыслом фаншистской идеи╗. Именно эти соображения побудили мнонгих французских фашистов поддержать Германию во время Мюнхенского кризиса в 1938 года, а после 1940 года сотруднничать с нацистами: Германия была препятствием советскому вторжению в Европу. На этой идее в конце 30-х годов: во Франции часто сходились консервативная и фашистская пресса; их объединяло и растущее разочарование в Третьей республике, которая допустила приход к власти Народного фронта Леона Блюма. Как пишет профессор Ремон, консернвативная пресса во Франции после 1936 года лвсе больше склонялась к фашизму╗, и дошло до того, что лчасть классинческих правых была оглушена фашистским словоизверженнием и позволила фашистской пропаганде обмануть себя╗8. Правильней сказать, что французские консерваторы не были лобмануты╗ фашистскими идеями, а просто поняли, что многие эти идеи совпадают с их собственными. Консервантивному традиционалисту, например, незачем было менять свой образ мыслей, чтобы согласиться со словами Бразильяка, что личность уходит своими корнями в почву и наслендие своей Родины (эту идею он заимствовал у Барреса и Морраса) или с заявлением Дорио: лНационализм пониманет самого себя лишь в том случае, если он ищет свои истоки в старых традициях французских провинций╗.

Слишком часто историки французских правых впадают в одну и ту же ошибку, строго отделяя в теории консерватизм от фашизма, хотя оба эти движения на практике, как доказано историей, удивительным образом переплетались. Но удивинтельно это будет лишь для тех, кто думает, будто духовные и политические феномены можно разделить и представить в чистом виде. Такие ученые, как Серан, Плюмьен и Ласьерра признают, что фашизм во Франции действительно заимствонвал ряд элементов у консервативных правых, но они же утнверждают, что фашизм после своего возникновения действонвал против правых. Как уже показано, так было далеко не всенгда. Убеждения, общие для фашистов и консерваторов, не раз тесно сближали их, особенно если речь шла о коммунизме или Советской России. То, что по некоторым вопросам они были разного мнения, не означает, что у них не было согласия по другим. С уверенностью можно лишь сказать, что французнские консерваторы, несомненно, не были фашистами, хотя часто вели себя, как фашисты, а фашисты не были консерваторами, хотя разделяли многие их мнения. Лучшая возможность установить, насколько размытыми были разделительные линии между фашизмом и консервантизмом, - изучение их позиций по вопросу о социализме. Многие историки французских правых считают это лучшим критерием для разделения обоих лагерей, несмотря на тот факт, что социализм в фашистской идеологии был лишь одним из многих элементов и притом отнюдь не самым главным. Так Юджин Вебер утверждает в своей книге лАксьон Франсез╗, что Морраса нельзя называть фашистом, потому что он был против любого социализма и вообще считал экономические вопросы второстепенными. Для Морраса на первом месте была политика, а не реформа экономики. Здесь особенно важно определение Вебером фашизма. Благодаря упору на экономику, его определение исключает консервативных пранвых, но если бы он сосредоточил внимание на других ученинях Морраса и других консерваторов, их пришлось бы обратнно включить. Если при определении фашизма придавать танкое большое значение вопросу о социализме, придется зандуматься, кем был Гитлер: фашистом или консерватором? После того, как он провел чистку социалистического крыла нацистской партии в 1934 году, он тоже стал придерживаться лозунга лполитика прежде всего╗. То же можно сказать о пресловутой сословной политике Муссолини, о той лсоцинальной╗ программе, которая на практике дала больше выгод итальянским предпринимателям, чем итальянским рабочим.

И если изучить экономические программы двух крупнейнших фашистских партий Франции 30-х годов, можно подунмать, что эти движения меньше интересовались коренными экономическими преобразованиями общества, чем другими вещами.

Разумеется, в своих речах и статьях французские фашиснты нападали на лплутократический╗ капитализм и выражанли свою преданность лфашистскому социализму╗. Типичным было гордое заявление Дриё в его работе лФашистский сонциализм╗ (1934): лФашизм это реформаторский социализм, но такой, который содержит в своем теле больше огня, чем старые традиционные партии╗. Но если заняться вопросом о подлинном содержании того социализма, которого преднполагалось достичь, разрыв между этой социально-экононмической программой и целями многих консерваторов оканжется не столь большим, как ожидалось. Особенно показантельна в этом плане позиция, которую Дорио и ППФ заняли по отношению с среднему классу. Так Дорио в своей броншюре лПеределать Францию╗ (1938) оплакивал разорение среднего класса и предрекал страшный кризис, грозящий ему вследствие обесценения франка и налогового бремени. Он с сочувствием писал о среднем классе и о его душевном сонстоянии, совершенно отличном от душевного состояния пролетариата. Он настойчиво подчеркивал, что настоящий враг - не буржуазия в целом, а крупная промышленность, монополии и большие финансовые тресты. Грехом Народнного фронта было то, что он создавал более благоприятные условия для крупных предприятий за счет мелких и средних. Выход заключался не в национализации промышленности, а в усилении мелких частных предприятий и ограничении монополий. При фашизме политическое представительство должно было основываться на новых критериях, профессинональных, а не географических. Экономическая жизнь долнжна была протекать согласно традиционным капиталистинческим принципам, главный из которых: лИндивидуальная прибыль - двигатель производства╗. Правда, для прибыли крупных предприятий устанавливалась верхняя граница (изнлишки шли в социальный благотворительный фонд), а акнционерные общества, которые расходовали свой капитал без социальной ответственности, должны были представать пенред судом. Важнейшей задачей правительства должна быть защита свободного предпринимательства от монополий пунтем децентрализации промышленности и демократизации капитала.

Экономическая программа, изложенная Деа в его книге лЕдиная партия╗ (1942), мало чем отличалась от предыдунщей. Как и Дорио, Деа выражал свое уважение мелкой и среднней буржуазии как лхранителям ценных традиций╗, выстунпал за защиту их позиций во французском обществе, чтобы их не смели крупные предприятия. Сословное государство должно помочь мелким предпринимателям объединиться в организации работодателей для компенсации их слабости по сравнению с крупной промышленностью. Итак, фашистнский социализм не хотел быть противником массы среднего класса, он хотел быть его спасителем:

лНеобходимое освобождение нашего среднего класса бундет одним из самых счастливых последствий, одной из важннейших целей национальной революции. Вот что означает для него социализм. В этом пункте мы сильно отличаемся от любой марксистской бессмыслицы об автоматическом сосредоточении наших крупных предприятий и о неизбежнном уничтожении наших мелких производителей - тех люндей, которых марксисты оттесняют и хотели бы засунуть в класс наемных рабочих╗.

Деа не оставляет никакого сомнения в том, что фашистнский социализм - не противник частной собственности. лЛюнбая собственность законна до тех пор, пока она не вредит общему благу, не говоря о том, что она ему служит╗. Он счинтал, что промышленность надо контролировать и регулировать, но не национализировать. Национализация означала бы недоверие к промышленности со стороны государства, а наемные рабочие так и остались бы наемными рабочими. Фашистская экономика мыслилась как плановая в той мере, что ни одна фабрика не должна была ничего производить, невзирая на цены, расходы и зарплату, но частное руководнство, имея для этого достаточно способностей и персонала, должно было позаботиться о мелочах. Фашистский социанлизм никого не дискриминировал, но оплачивалась лишь сделанная работа. Умные и способные промышленники ценнились, если они руководствовались не только жаждой принбыли; каждый из них был вождем в подлинном смысле этонго слова, человеком, который испытывал радость не только от распоряжения людьми, но и от ответственности перед ними. Наконец, в противоположность марксизму фашистснкий социализм не был абстрактным, доктринерским и моннолитным, т.е. не был системой, управляемой централизонванной бюрократией; он был лреалистическим и конкретнным╗, эмпирическим и динамическим, и каждый предпринниматель мог использовать свой шанс, пользуясь большой свободой управлять своим предприятием так, как он считанет правильным.

Деа и Дорио были согласны в том, что лгрубый передел собственности╗ - ненужная и глупая мера, и нет необходинмости в том, чтобы рабочие стали лсовладельцами╗ фабрик. Если немного прижать крупную промышленность, мелкие предприниматели почувствуют уверенность и социальную ответственность. лМой личный опыт, как рабочего, - говонрил бывший рабочий Дорио, - научил меня тому, что мелнкие предприниматели быстро объединяются со своими ранбочими против марксистов, чтобы достичь социальной спранведливости и защитить себя от врагов производства и благонсостояния╗. Поэтому фашизм намеревался заменить класнсовую борьбу сотрудничеством классов. Как писал Деа, в этом и заключается смысл тоталитаризма: лТоталитаризм это примирение, новое примирение╗.

Но, если оставить в стороне риторику, социализм Дорио и Деа был программой, которая больше давала мелкой бурнжуазии и среднему классу, чем пролетариату. Весьма применчательно в этом отношении заявление, сделанное Деа в 1942 г., согласно которому его социализм это не просто программа для рабочего класса, а программа для всех классов, ибо, как он сказал (с откровенным оппортунизмом), Франция не была ни страной с крупными промышленными предприятиями, ни вообще преимущественно промышленной страной, и если бы фашизм обращался только к части нации, он бы не преуспел.

Несомненно, по этой же причине партийные программы французских фашистов столько же заботились о крестьянстве, как и о мелкой буржуазии. И Дорио, и Деа тревожились по поводу снижения цен на сельскохозяйственную продукцию и растущей миграции из деревни. Деа требовал урегулированного обмена продуктами между городом и деревней и считал, что горожане лобманывают╗ крестьян. Дорио подчеркивал, что фашизм - в противоположность марксизму - не намерен превратить крестьян в лграждан второго сорта╗; наоборот, он хочет покончить с бегством из деревни, так как видит, что ужасная концентрация населения в больших городах рождает нищету, безработицу и социальную напряженность. Вместо ликвидации или коллективизации крестьянства фашизм хотел сделать все, чтобы сохранить мелкие частные крестьянские хозяйства, создав для них новые возможности кредитования, помочь крестьянам специализироваться на качественной продукции и расширить отечественный рынок для их продукции, направив сельскохозяйственную продукцию французских колоний в другие страны. Эти меры должны быть приняты, потому что лкрестьяне - главная опора такого общества, как наше, и олицетворяют наилучшие добродетели нашего народа╗. С этим соглашался и Деа. Он настаивал, что Франция должна сохранить сильное крестьянство, лфизически крепкое и здоровое, морально устойчивое╗. Дорио восхвалял крестьянство и его добродетели, Деа называл сохранение этих добродетенлей важной целью фашистского социализма. лИ это подлинный социализм, поскольку речь идет о том, чтобы предостанвить массе крестьян соответствующее ее рангу место в обществе╗.

Фашистский социализм всем что-нибудь обещал. Если ППФ выступала против этатизма и требовала сокращения бюрократии, она одновременно обещала лучшую оплату низшим чиновникам, а высшим - отношение к ним в соответствии с их задачами, особенно в том, что касается их пенсий. Достоинство и права женщин также были предметом особого внимания ППФ. Многодетные матери должны были получать поддержку, должны были создаваться рабочие менста специально для женщин. Программа ППФ 1936 года учинтывала также материальные пожелания людей свободных профессий, интеллигенции и художников. Она гласила: лКонроче говоря, ППФ будет защищать интересы всех, чья деянтельность является традиционным элементом социального баланса во Франции╗.

Если это был социализм, то не очень далекий от традинционного французского консерватизма. Во всяком случае, ориентация партийных программ на средний класс и креснтьянство была гораздо ближе к французскому консервативнному мышлению, чем к марксистскому социализму. Если французский фашизм предлагал лтретий путь╗ между комнмунизмом и либерализмом, как утверждали его стороннинки, то этот путь проходил скорее справа, чем слева. Считать социализм французских фашистов важнейшим признаком при отличении их идеологии от консерватизма до и во вренмя Второй мировой войны, значит, неверно понимать харакнтер этого социализма. Разумеется, нельзя отрицать, что франнцузские фашисты критиковали пороки капитализма, особеннно крупного, и выступали за регулирование и планирование экономики правительством. Такой социализм действительнно входил в их программу, но он отнюдь не был столь ревонлюционным и столь отличным от консерватизма, как уверянют многие ученые9.

Да, некоторые французские фашисты всерьез приниманли декларативный социализм и антикапитализм фашистскою идеологии, особенно интеллектуалы-литераторы, такие как Дриё, Бразильяк и Бардеш, которые испытывали эмоциональное, интеллектуальное и моральное отвращение к буржуазному обществу и его ценностям. Да, нельзя не прининмать во внимание разницу в темпераментах между этими литераторами и партийными организаторами, такими как Дорио и Деа. Постоянно сталкиваясь с практическими пронблемами, собирая под свои знамена общественность, часто буржуазную, последние смягчали социализм движения в отнличие от некоторых своих сторонников (сходный феномен наблюдался и в немецком национал-социализме). Одной из причин разрыва Дриё с Дорио в 1938 году было, как мы понмним, его недовольство переговорами Дорио с консервативнными кругами.

Но даже в фашизме такого человека как Дриё интерес к социализму или экономической реформе не был главной движущей силой. Как и многие французские фашисты, Дриё больше интересовался лдуховной╗, чем материальной ревонлюцией. Вследствие этого его концепция социализма была аскетической, отождествляла материализм и уют с моральным упадком и физической слабостью и отвергала марксистский социализм, потому что он придавал слишком большое значенние материальным и научным целям. Кроме того, он презинрал всех, кто стремился к благам этого мира, не только буржуназию; как он однажды иронически заметил, рабочие в этом отношении лбуржуазией самих буржуа╗. Но его социализм все же отличался от социализма Гитлера; клятвы Гитлера в вернонсти социализму в 30-х годах во многих случаях были, как счинтал Дриё, простым лицемерием. Посетив Германию в 1934 году, он выразил свое разочарование тем фактом, что экономичеснкая политика нацистов осталась совершенно консервативной, и немецкие капиталисты по-прежнему получают большие прибыли. В 1936 году он называл Гитлера и Муссолини не иначе как лтелохранители капиталистов╗. И в 1939 году он согласился с мнением Германа Раушнинга, что нацистская революция по этой причине была, в основном, нигилистинческой. Так что весьма сомнительно, что Дриё в 1940 году поншел на сотрудничество с немцами из приверженности к сонциализму. Даже такие люди, как Дорио и Деа, не имели повонда думать, будто нацисты позже начнут экономические рефорнмы. Это могло случиться до прихода Гитлера к власти в Германнии, а к 1940 году весь мир уже ясно видел, что Гитлер собиранется сделать в экономической области.

Почему же многие французские фашисты стали колланборационистами? Если не нацистский лсоциализм╗, то что же было главной причиной? Может быть, причина заклюнчалась в том, что они, как и их немецкие партнеры, верили в расизм, в массы, в принцип вождизма и во всех вопросах были сторонниками нацизма? Или дело лишь в том, что они были прежде всего европейцами и лишь потом интернационналистами? Или важнейшим фактором был их антикоммуннизм? Из всех возможных причин последняя, как мне канжется, играла наиболее важную роль, но у некоторых франнцузских фашистов и она не была главным мотивом.

Поль Серан указывает в своей книге лФашистский ронмантизм╗ (с.78), что антисемитизм и расизм лишь позже станли центральными темами французского фашизма. Поворотнным пунктом он считает 1936 год, когда во Франции приншел к власти Народный фронт Леона Блюма. Только тогда фашистская пресса Франции сделала антисемитизм своей главной темой, как минимум по двум причинам, которые на первый взгляд имеют мало общего с расовой теорией: пранвительство Народного фронта Блюма, которое представлянло тогда большую угрозу для французского фашизма, было особенно чувствительным к этой кампании, потому что не только сам Блюм, но и многие члены его правительства были евреями; кроме того, им ставилось в вину, что французские евреи из-за своей ненависти к Гитлеру пытаются вовлечь Францию в войну с Германией. Этот антисемитизм диктонвался скорее политической целесообразностью, чем убежндениями. Главные рупоры французского фашизма и после 1936 года относились к расизму двойственно и стали его принверженцами лишь в условиях немецкой оккупации.

Хороший пример такой эволюции - Дриё Ла Рошель. В 1931 году он осыпал насмешками нацистские представления о биологически четко распознаваемой германской расе и называл их помешательством лмечтательных мелких бурнжуа╗, забывших о великих переселениях народов. В 1934 году, после своей поездки в Германию, он подверг критике левгеннический консерватизм╗ нацистов и то, что он назвал теннденцией к разделению человечества на касты по крови. После 1936 года у него наблюдается заметный уклон к антисеминтизму, хотя и тогда он все еще называл антисемитизм Гитленра утрированным и не мог решить, кто такие евреи: лнеизнменный биологический факт╗ или культурное состояние? Эта неуверенность проявилась в 1938 году, когда он пришел к выводу, что действительно есть биологические различия между европейцами в целом и евреями, но не исключил вознможность, что хотя бы некоторые евреи могут в результате воспитания измениться и интегрироваться во французское общество. (Еще в 1942 году Марсель Деа проводил различие между евреями, которые вредили французскому обществу и поэтому должны быть изгнаны, и евреями, которые пролинвали кровь за Францию и поэтому должны быть признаны ее лдостойными уважения союзниками╗). Только после понражения Франции Дриё начал говорить об лочень простых законах, благодаря которым жизнь народов основывается на плодовитости почвы и крови╗, но и тогда он считал необхондимым оправдывать свою новую позицию тем, что отожденствляет лрасу╗ с ларийцами╗, а ларийцев╗ с левропейцами╗ лС этой точки зрения германцы только авангард европеизма╗, - писал он.

Означает ли это, что французский фашизм имел скорее европейскую, чем национальную ориентацию? Не обязательно. И в этом случае разрыв между консерватизмом и фашизмом во Франции не был столь большим, как думают. Да, Дриё и многие его коллеги после 1940 года были склонны к тому, чтобы подчеркивать европейский аспект фашизма и изобнражать гитлеризм как возможность создать третью силу межнду коммунистической Россией и демократическими капинталистическими державами. У Дриё европеизм был важным принципом веры с 1931 года, когда он написал книгу лЕвронпа против отечеств╗. Однако, в конце 30-х годов, после свонего обращения в фашизм, он был, как и большинство франнцузских фашистов, в первую очередь, националистом и лишь потом - европейцем. Его национализм в эти годы был столь явным, что он называл французский фашизм важным среднством усиления Франции в противовес нацистской Германнии и фашистской Италии, причем он верил, что это был бы лединственный способ воспрепятствовать экспансии друнгих фашистских стран╗. Национальная безопасность Франнции должна стоять на первом месте - говорил он - и для нее заключение союзов важней любой идеологии. Поэтому он требовал, чтобы Франция укрепляла свои дипломатиченские связи с либерально-демократической Англией против национал-социалистической Германии. лСистемы меняютнся, страны остаются╗, - пояснял он. Он категорически отнвергал идею впустить во Францию иностранные войска, даже фашистские. С трагической иронией писал он в 1937 году:

лХорошо кричать "Да здравствуют Советы!" или "Хайль Гитлер!", спокойно сидя дома, среди французов, и чувствую себя уютно. Но будет не столь приятно, если тысячи сталиннских или гитлеровских солдат будут топтать сапогами нашу землю, петь свои песни, ругаться на своем языке и приставать к нашим женщинам... С какой стати ожидать, что руснские или немцы, воспитанные в условиях диктатуры, будут вести себя лучше, чем французские солдаты времен революнции, что эти люди под влиянием утопий стали более смирнными? Иностранная оккупация это всегда унижение╗. Однако, этот национализм не помешал Дриё и другим идеологам французского фашизма поддержать политику умиротворения Гитлера во время Мюнхенского кризиса 1938 года, хотя и не без опасений. Дело было не в их пронемецнких, а в антирусских настроениях, и, что еще важней, они считали, у Франции в 1938 году не было шансов выиграть

войну против Германии. При этом не следует забывать, что это мнение тогда полностью разделялось французской коннсервативной, националистической прессой. Напомним, что Дриё и ряд других вскоре после Мюнхена в знак протеста пацифистской политики Дорио в отношении Германии вышли из ППФ, а Дорио немного позже сам занял ультранационналистическую и антигерманскую позицию. Причины этонго раскола в рядах ППФ до сих пор неясны. Возможно, что он был результатом спора о тактике, а не принципиальных идеологических разногласий, например, по вопросу о нацинонализме. Наконец, Дорио ушел в 1936 г. из Компартии, чтонбы основать партию ярко выраженного национального социализма, не подчиняющуюся России. Доктрина ППФ была доктриной лнепримиримого национализма╗. Как говорил Дорио: лНаше кредо - Родина╗. Позже, при менее благонприятных обстоятельствах, он пошел на сотрудничество с оккупантами по тем же причинам, что и многие консерваторы: чтобы служить интересам Франции (какими он их виндел). В 1942 году он настаивал на том, что французский фаншизм должен сохранить определенное равноправие и самонстоятельность в рамках нового порядка, что опять-таки вындает в нем националиста.

Наконец, можно легко оспорить мнение, будто французнские фашисты еще до войны были во всем согласны с Гернманией и их сотрудничество с немцами после поражения Франции было вполне естественным для них шагом. Больншинство французских фашистов были до 1940 года не тольнко ярко выраженными националистами и сторонниками типично французской разновидности фашизма. Большиннство ведущих интеллектуалов этого движения искало свой идеал скорее в романском фашизме - в Италии, Испании и Португалии - чем в немецком нацизме. Мы уже говорили о недовольстве Дриё многими аспектами жизни в гитлеровнской Германии с середины 30-х годов. В романе Дриё лЖиль╗ (1939 г.), может быть, самом любимом романе фашистов, который вышел перед войной, герой ищет воплощение своней мечты среди испанских, а не среди немецких фашистов. И Бразильяк восхищался скорее испанским, чем немецким фашизмом. Идеи его основателя, Хосе Антонио Примо де Риверы, рано привлекли его внимание к фашизму; к тому же сама Испания была для Бразильяка лстраной всяческих доблестей, всяческого величия и всяческих надежд╗. Когда он в 1937 г. приехал в Германию и принял участие в Нюрнбергских массовых мероприятиях, они не вызвали у него танкого же энтузиазма. Хотя в последнее время различные комментаторы биографии Бразильяка особо выделяют его опинсания этих массовых собраний и делают из них вывод о его положительном отношении к ним, в действительности Бразильяк подчеркивал, что эти ритуалы производят на него впечатление чужеродных. Для него, как он говорил, Германния лв большом объеме, в принципе и на все времена была чуждой страной╗. Его восхищали эмоциональный подъем и жизненная сила немецких участников этих массовых собранний, восхищала молодежь, но многие идеи и символы, ханрактерные для нацизма и, по его мнению, типично немецкие, казались ему смехотворными. И когда он в 1945 году писал в своей камере смертника, что на протяжении больншей части своей жизни он не имел в духовном плане никанких контактов с Германией, он был совершенно честен.

Между французским и немецким фашизмом действительнно было много больших различий. Во французском варианнте меньшее значение имел не только расизм, но и (может быть, вследствие этого различия) гораздо меньший упор денлался на массовую, тоталитарную демократию и на народ как источник политического суверенитета и национального венличия. Несмотря на положения партийных программ, раснсчитанные на широкую массовую поддержку, французский фашизм, в общем, был идеологией, более проникнутой элинтарным мышлением, чем его немецкий аналог. Частично он был вынужден подчеркивать свое элитарное мышление, так как ему не удалось стать массовым движением. Но многие интеллектуалы движения испытывали настоящее идеологинческое отвращение к любой доктрине, которая превозносинла массу, а не небольшие группы необыкновенных людей. Наконец, важнейшим элементом критики французскими фашистами своей страны было ее обвинение в декадентстве, что означало, что и большинство их соотечественников - декаденты. Такие люди, как Дриё и Бразильяк особенно кринтиковали недостаток жизненной силы и воли во французнском народе по сравнению с другими народами и требовали, чтобы авторитарная элита оторвала нацию от ее инертных привычек. Даже фашистские политики, такие как Дорио и Деа, не то чтобы совсем не учитывали общественное мненние, но давали понять, что их правительство будет скорее правительством для народа, чем благодаря народу. Хотя они говорили о политическом представительстве профсоюзных корпораций, решающая политическая власть при фашизме должна была находиться в руках единственной партии и элинты. Правда, члены этой элиты могли происходить их любых
слоев населения и любых областей Франции. Важное разнличие между фашистами и большей частью консерваторов
заключалось в том, что фашистские теоретики настаивали, что правящий слой должен пополняться не только из традинционной иерархии, но и особенно талантливыми представителями низов. Оба лагеря отвергали суверенитет народа, но у них были разногласия насчет формирования господствунющей элиты. По крайней мере в этом отношении фашисты
были демократичней многих консерваторов. Но их отношенние к широкой массе оставалось столь же недемократичным.

Одним из еще более важных различий между французнским и немецким фашизмом было то, что вождь согласно нацистской идеологии получает свою власть от народа и его воля поэтому - закон и для правящей элиты, тогда как франнцузские фашисты были гораздо более низкого мнения о массах, а принцип вождизма никогда не вызывал у них энтузиназма. Дриё, например, настаивал, что члены настоящей элиты должны быть партнерами, а не слугами вождя, и их голонса должны учитываться при принятии решений. В своей книнге лФашистский социализм╗ он поносил всех диктаторов и презрительно замечал, что они выбиваются наверх лишь там, где люди слабей всего. Он закончил выводом, что массы лненсколько женственны╗ и поэтому горды возможностью отндаться этим лживым богам╗, тогда как настоящая мужественнная элита всегда будет против подобной покорности, как он показал за год до этого в своей пьесе лВождь╗: лВ человеке, который отдается другому, есть пугающая слабость. Там, где есть диктатор, нет больше элиты, это означает, что элита не выполняет больше свой долг╗.ааа

Это элитарное мышление французского фашизма невознможно переоценить. Оно составляло часть того очарования, которым фашизм соблазнил таких чувствительных и интелнлигентных литераторов, таких как Дриё, Бразильяк, Бардеш и другие. Особенно соблазнительной была картина тесно сплоченной группы молодых, лояльных друг к другу и поднчеркнуто мужественных товарищей, команды, членом котонрой хотелось быть. Фашизм это прежде всего дух, сказал одннажды Бразильяк, - дух команды. Иногда фашизм этих людей казался не более, чем мечтой школьников, культом мужественной дружбы, товарищества, однако к этому добавлялось и чувство собственной силы, растущей благодаря принадлежности к динамичной группе, а, может быть, и чувнство того, что кончились изоляция и отчуждение, от котонрых особенно страдали такие люди, как Дриё. Как сказал Дриё незадолго до своего обращения в фашизм, никто в сонвременном мире не хочет уподобляться тем тысячам, котонрые дрожат от холода в своих каморках в больших городах и думают, что, прижимаясь друг к другу, они согреются. Блангодаря принадлежности к ППФ люди преодолевали слабость индивидуализма и снова учились лгрупповой жизни╗. лТам больше живешь не один, а со всеми вместе, - писал Дриё в своей книге лВместе с Дорио╗ (1936). - Там не умираешь в одиночку в своем углу... там живешь╗. Свобода больше не вопрос индивидуальной самостоятельности, а личная сила, и она больше всего, когда принадлежишь к группе и живешь ее жизнью. Поэтому Дриё определяет свободу как лсилу, конторую человек получает от связи с другими людьми╗. Почти такие же ощущения описывает Бразильяк в книге лНаш предвоенный период╗ (1941), когда он рассказывает, как он и многие его товарищи-фашисты благодаря лсовместной жизни╗ на массовых собраниях, лпри которых ритмические движения армий и людских масс напоминали удары пульса огромного сердца╗, настраивались на один лад.

Дриё подчеркивал, однако, что не любая группа рождает такие чувства. Это должна быть воистину элитарная группа, члены которой должны быть молоды, воинственны и отважнны. Именно эти качества, утверждал он, отличают фашиснтов от их политических противников, особенно от большой массы коммунистов и социалистов, и в этом, говорил он, величайшее обаяние фашизма и источник его силы. Действинтельно, были моменты, когда Дриё подчеркивал личные качества активистов, такие как агрессивность, мужество, жизненная энергия и сила, таким образом, что его фашизм казался только символом действия ради действия. Так в 1937 г. он заявил, что важна не программа ППФ, важен ее дух борьбы и действия. Лучшее доказательство этого аспекта его фаншизма можно найти в его романе лЖиль╗, в том эпизоде, когда герой, пережив беспорядки февраля 1934 г. в Париже, предлагает вождю одной политической организации применчательный план действий:

лВы должны сразу же открыть бюро, чтобы вербовать боневые отряды. Никаких манифестов, никакой программы, никакой новой партии. Только боевые отряды, которые так и будут называться. Как только будет создан первый отряд, надо будет что-то предпринять. Либо напасть на Даладье, либо взять его под защиту, но непременно действовать коннкретно. Или захватить редакцию сначала правой, а потом левой газеты. Или избить кого-нибудь у него на квартире. Любой ценой надо порвать с рутиной старых партий, манинфестов, собраний, статей и речей╗.

Революция нигилизма? Не обязательно. Тот факт, что Дриё был склонен в определенные моменты принижать определеннные идеологические вопросы, еще не означает, что у него не было идеологии или что его не интересовали доктрины. Его культ действия и силы сам по себе был доктриной и тем санмым - источником других доктрин. Поскольку такие фашинсты как Дриё прославляли силу и жизненную энергию и осужндали французское общество за его декадентство, за отсутствие этих качеств, они требовали радикального преобразования и духовного обновления этого общества. Эта критика не тольнко оказывала вдохновляющее воздействие на многие доктринны и программы, она - что еще важней - отличала фашиснтов во Франции от консерваторов и традиционалистов.

То, чем какое-то время исключительно занимались франнцузские фашистские писатели и что относилось к самым характерным чертам их идеологии, это было ощущение национального упадка, ощущение того, что Франция обессинлела и ослабла, переживает застой и впала в глубокий сон. Они считали, что Франция, забыв былую славу, утратила свое, значение в большой степени из-за морального и физического вырождения народа. Часть вины возлагалась на лплунтократический капитализм╗, поэтому предлагался новый вид национального социализма, чтобы увеличить экономичеснкую мощь Франции по сравнению с другими странами, но к целом упадок Франции был в глазах французских фашистов, прежде всего, моральной проблемой (может быть, поэтому их экономические программы не были такими жесткими, как марксистские). Как и Дриё, большинство французских фаншистов понимало свою революцию как духовную. Они утнверждали, что Франция страдает от снижения рождаемости. эгоизма, индивидуализма и недостатка жизненной силы, и не от экономических причин. Французские фашистские мыслители единодушно отвергали чисто экономическое и материалистическое объяснение истории и общественного строя; по их мнению, французский народ ввели в заблуждение определенные философские понятия. Как только эти понятия будут заменены новыми, лучшими концепциями, французское общество обновится.

Для такого человека, как Бразильяк, фашизм был также мятежом молодежи против стариков, мятежом молодого, здонрового, идеалистического поколения против старого, больнного и отжившего. Такую точку зрения не могли приветствонвать консерваторы среднего возраста. К тому же большинство французов, несомненно, интересовалось своим обновленинем меньше, чем хорошей едой, а молодежной аскезой - меньнше, чем материальными благами жизни. И здесь опять мы видим четкое различие между фашистами и многими консернваторами, особенно зажиточными. Как Дриё, так и Бразильняк со своими друзьями из газеты лЖе сюи парту╗ презирали материалистические ценности буржуазии и ее расслабляющее стремление к уюту; как и он, они мечтали о новом поколении французов, физически крепких, проникнутых духом товаринщества и лполных презрения к собственникам этого мира╗. В результате к этому мятежу примыкало много примитивных людей. лВ действительности, - пишет Бардеш, - человек, каким понимали его фашисты, это молодой дикарь, который верит лишь в качества, необходимые в джунглях или на Сенверном полюсе. Он презирает культуру вообще, она для него лишь лицемерие и мошенничество╗.

Но фашистская концепция человека этим далеко не огнраничивалась. Ядром того, что французский фашизм счинтал своим идеалом, была идеальная мужественность, коннцепция лhomo fascista╗ и представление о лновом человеке╗, которого создаст фашистское общество. Целью фашизма, как говорил Деа, было создание лцельного человека╗, или, как позже сказал Бардеш, лформирование человека в соотнветствии с определенным идеалом╗. И они были убеждены, что уже имеют этот идеал. Бразильяк гордо заявил в 1941 году:

лЗа последние 20 лет мы пережили рождение нового ченловеческого типа, - столь же явно и внезапно, как картезинанский герой, как энциклопедист 18-го века, как якобинснкий лпатриот╗, мы пережили рождение фашистского челонвека. Подобно тому, как наука различает лhomo faber╗ и лhomo sapiens╗, мы должны представить специалистам в этой облансти и любителям этого лhomo fascista╗. Идеологи французского фашизма постоянно подчеркинвали, что лэто новое представление о человеке╗ - важнейншая часть их движения, отличающая их от их противников больше, чем все прочее10.

аа Действительно ли из их произведений возникает портрет лhomo fascista╗? Этого человека отличают энергия, муженственность и сила, - прежде всего, сила. Он смотрит на жизнь глазами Дарвина как на борьбу за существование, в которой сильный побеждает слабого. Он верит, что единственная справедливость, которая есть в этом мире, - та. лкоторая господствует благодаря силе╗, как подчеркивал Бразильяк. Поэтому он не избегает борьбы и кровопролития, а приветствует их, так как только в борьбе он действинтельно становится человеком. Его физическая храброе поддерживается сильным телом. В мирное время он - закаленный спортом атлет. Но он не эгоцентрический индивидуалист, так как он осознает, что цельность своей личности он обретает только в группе, поэтому он уважает сплоченность, дисциплину и авторитет. Это человек действия, во. и характера, короче, герой, не зависящий от истории, а с определяющий историю.

Этим, говорили защитники фашистского человека, он резко отличается от марксистского или демократического человека. Люди от природы не добры и не равны. В истории нет неизбежного прогресса и она не определяется только экономическими условиями. Главное заблуждение марксизма заключается в предположении, будто человечество - продукт одних материальных сил и сам человек не что иное как лограниченное число фунтов органического материала╗. В противоположность марксизму фашизм признает в истории лчеловеческий фактор╗ и роль динамичных личностей. лФаншизм - говорил Дриё - превосходит социализм своим мнением о человеке╗. Бардеш писал:

лФашизм не дает, в отличие от коммунизма, объяснение мировой истории; он не дает и ключа, с помощью которого каждый может расшифровать действительность. Он не венрит и в судьбу, а наоборот, отрицает судьбу и ставит на ее место волю человечества и веру в то, что человек сам опренделяет свою судьбу... Фашизм оценивает события и людей в соответствии со своим особым представлением о человеке╗.

Это представление о человеке, как настоятельно подчернкивалось, имело мало общего с тем, что хотели сделать из человека демократы. Демократическая теория восхваляет человеческие существа, которые, хотя и умеют читать, не имеют морали, стремятся к удобствам и безопасности, а не к героической жизни, ярко выраженных индивидуалистов с обостренным чувством собственной выгоды, не признающих общество чем-то большим, чем их собственное Я. Фашизм хочет лвзорвать броню этого эгоизма╗, - писал Поль Маринон в своей Программе ППФ (1938 г.) и возродить лрадость риска, веру в себя, коллективизм, радость общего порыва и воспоминания о той единодушной вере, которая позволила Франции построить кафедральные соборы и совершить чундесные деяния╗. У демократических стран нет этого прекраснного идеала и поэтому им не удастся, в отличие от фашистснких обществ, выдвинуть из своей среды героев. И большиннство консерваторов, даже роялистская Аксьон Франсез, лишь редко приближаются к этому идеалу, так как они погрязли в материалистическом эгоизме и буржуазном декадентстве, и у них, как думал Дриё, нет динамики и необходимой жестонкости: лМонархист никогда не станет настоящим фашистом,. потому что он не современен: у него нет жестокости, варварской простоты современного человека╗.

Более чем что-либо другое, это возвышенное представленние о человеке привлекло в 30-х годах к фашизму таких люндей, как Дриё и Бразильяк, и определило их дальнейшую судьнбу. Оно было одним из мотивов сотрудничества с немцами после 1940 года. У них было нечто общее с нацистами и это общее при принятии решения перевесило различия. Потрясенные быстрым поражением Франции и убежденные, что их соотечественники доказали этим свое вырождение, они обнратили свои взгляды на немцев, которые принесли францунзам новый идеал, достойный того, чтобы на него ориентиронваться; Дриё называл этот идеал лгитлеровским человеком╗, имея в виду новый тип победоносных немцев, создавших III Рейх. Как говорил позже Бардеш, нацизм был тогда для него и его друзей не только лучшим средством борьбы против комнмунизма и либерализма, но, даже если немцы проиграют войнну, нет другой возможности воплотить лновый образ человенка╗, который воплощали в себе нацисты. Такие люди как Бардеш, сотрудничали с немцами не потому, что были целиком согласны с их идеологией: их привлекали личные качества оккупантов, их жизненная энергия, сила и воинская доблесть. Даже в 1945 г., когда все было потеряно и нацизм был погренбен под горой военных преступлений, Бразильяк писал в тюрьме, в ожидании казни, оправдывая свои дела, о том яронстном сопротивлении, которое немцы оказывали союзникам: лПроявив твердость по отношению к другим, Германия в, эти годы доказала, что она может с такой же твердостью отражать удары, наносимые другими. Она убедительно доказала

свою жизнеспособность, приспособляемость, храбрость свой героизм. Хотя его города сжигались фосфорными бомбами, весь народ собрался с силами, и в завоеванные странах, из которых их американские и русские войска, наконец, выгнали, немецкие солдаты, отрезанные от своих и предоставленные самим себе, сражались с энергией обреченных; они были единственными, чьи души оставались верными, и это восхищает... Невозможно, чтобы такие достоинства был навсегда потеряны. Они входят в общую сокровищницу на шей культуры╗.

Остается последний вопрос: был ли французский фашизм вообще идеологией? Был ли он, как утверждают некоторые ученые, в первую очередь, всего лишь ллихорадкой╗, движеннием без явных целей и серьезной доктрины, т.е. движением, для которого, по словам профессора Вебера, лконечный рензультат действия был менее важен, чем само действие╗, двинжением, у которого не было плана или планов, намеченных первоначальной доктриной? Был ли он, как думают эти ученные, в основном, романтической авантюрой, сентиментальнным, эмоциональным порывом, участники которого лбольнше интересовались жестами, чем доктриной╗, уделяли больнше внимания стилю, чем сути, и в результате оказались в понложении, при котором их отношение к политике было скорее иррациональным, субъективным и эстетическим, чем реалинстическим, объективным и постоянным?" Трудность с иснпользованными здесь прилагательными заключается в том, что они могут выражать противоположное. Во-первых, все идеологии, несомненно, имеют определенное эмоциональное содержание, которое влияет на их доктрины или даже вдохнновляет их. В этом плане французский фашизм не представнляет ничего особенного. лВоспринимать политические идеи как плод чистого разума, значит, приписывать им столь же мифическое происхождение, как Афине Палладе, - сказал однажды сэр Льюис Намир. - Важны, прежде всего, лежанщие в основе эмоции, музыка, для которых идеи - только либретто, часто гораздо худшее, чем музыка╗. Во-вторых, большинство идеологий имеет то, что можно назвать субъекнтивным представлением о хорошем общественном строе (все системы ценностей в этом смысле, собственно, субъективны). Кроме того, большинство идеологий имеет свою эстетику. Разумеется, такой человек, как Бразильяк, говорил о фашизнме как о лпоэзии╗ и был очарован поэтическими образам молодых людей, сидящих ночью вокруг костра, массовымиасобраниями и подвигами прошлого. Но свою концепцию жизни имел и марксизм в бесклассовом обществе, и консерватизм со своей идиллией священного прошлого. Украшенное символами представление о лхорошем обществе╗, котонрое идеологи не отождествляли с современным обществом и современной объективной реальностью, не является особой чертой французского фашизма и не может быть отброшено просто как лсубъективизм╗ и лэстетизм╗. Наконец, французский фашизм известен своим прославлением реализма и прагматизма, равно как и лромантическими╗ формами выраженния. Его вера в то, что сильный побеждает слабого и что сила и есть право, его презрение к интеллектуалам, сидящим в башнне из слоновой кости и не имеющим никаких контактов с конкретной реальностью, его постоянные указания на необнходимость противостоять жестоким фактам жизни, отожденствление насилия с мужественностью и его презрение к лронмантикам╗, не желающим пачкать руки о политику, - все это были основные аспекты фашистского лреализма╗.

Мнения насчет того, имели ли французские фашисты, будь они реалистами или романтиками, четкую идеологию и относились ли они к ней серьезно, разделились. Хотя танкие интеллектуалы-литераторы, как Дриё и Бразильяк, часнто делали большой упор на духе фашизма, чем на его пронграммах, и даже Дорио признал однажды, что доктрины ; ППФ лнедостаточны и бессильны╗ по сравнению с энергией и силой ее членов (этот упор на духе, а не на доктринах значительно облегчил французским фашистам в 20-х и 30-х годах внедрение в ряды консервативных правых и в свою очередь проникаться консервативным духом), было бы неверным, однако, делать отсюда вывод, что французский фаншизм был только ллихорадкой╗. Его партийные программы занимали четкие позиции по важнейшим внешне - и внутриполитическим вопросам, и даже если некоторые его доктрины называют романтическими, они тем не менее остаются доктринами. Как уже отмечалось, французскому фашизму претило все декадентское, и его культ энергии и силы имел важные последствия для его доктрин. Не только Франнция должна снова стать сильной страной, но и должно быть создано новое общество, чтобы воспитать новый тип челонвека. В этом пункте французские фашисты были такими же доктринерами, как Ликург, который поставил перед собой зандачу, с помощью законодательных мер создать нового спартаннского человека. Кроме сословий и авторитарного государства, французские фашистские писатели требовали лреволюции тела╗, увеличения числа спортивных команд, групп следонпытов, туристских союзов, молодежных турбаз, стадионов и, прежде всего, заменить крупнейшие города Франции конлониями, рассеянными по всей стране и соединенными сверхскоростными средствами сообщения. Только если оснвободить тела французов от обесчеловечивающего воздейнствия чисто городского существования, писал Дриё, они преодолеют и духовное декадентство. лБлагодаря нашим усинлиям, - говорил Поль Марион из ППФ, - Франция летних лагерей, спорта, танцев, туризма и коллективных экскурсий оттеснила Францию аперитива, табачных киосков, партийнных съездов и долгих обеденных перерывов╗. Согласно Дриё, важней всех прочих реформ фашизма та, которую он назынвал физической:

лФизическая реформа человека должна быть нашей санмой непосредственной, самой неотложной задачей, и она должна проводиться в соответствии с экономической рефорнмой, а реформа экономики должна ориентироваться на тренбования физической реформы (основной программы фашинстской революции)╗.

Французский фашизм действительно имел, таким обранзом, не только четкую идеологию, которая со временем долнжна была стать еще более четкой; эта идеология была высонкоморальной и совершенно серьезной. Несмотря на прославнление реализма и силы, в этой идеологии больше всего бронсается в глаза ее морализм, непримиримое возмущение всем, что осуждалось как декадентство, и усердное стремление истребить греховность (т.е. слабость) везде, где она встрентится. Бардеш, например, отмечает в своей книге лЧто такое фашизм?╗, что ни один режим не интересовался лморальнным здоровьем╗ общества больше, чем фашистский, и что по этой причине фашизм занимался лсистематическим иснкоренением всего, что лишает мужества, загрязняет или вынзывает отвращение╗. Демократии же известны своей моральнной распущенностью:

лДемократии допускают, что все аспекты жизни могут подвергаться любым влияниям, любым инфекциям, дейнствию любых зловонных ветров, и никакие плотины не вознводятся на пути декадентства, отчуждения и посредственнонсти. Они хотят, чтобы мы жили в степи, где каждый может на нас напасть. У них есть лишь один чисто негативный лонзунг: защита свободы... Чудовища, которые обитают в этой степи, крысы, жабы и змеи, все сползаются в одно болото... Посредственность действует на людей как яд, а демократии г набивают ее образованием, не указывая ни цели, ни идеала; это духовная чума нашего времени╗.

Этот вид морализма побудил многих французских фашистов вызвать к себе всеобщую вражду и даже пойти на смерть 1 ради своего дела, но он же привел их к тому, что они одобринли ряд самых авторитарных и низких политических деяний своего времени.

 

Примечания

 

1 Rene Remond. La Droite en France de 1815 a nos jours. Paris, 1954; Eugen Weber. Varieties of Fascism. New York, 1964; Jean Plumyene et Raymond Lasierra. Les Fascismes francais. 1923-63. Paris, 1963; Paul Serant. Le Romantisme fasciste. Fasquelle, 1959; Peter Viereck. Conservatism from John Adams to Churchill. New York, 1956; Michele Cotta. La Collaboration. 1940-44. Paris, 1964.

2 Remond. La Droite en France de 1815 a nos jours. В общем, те же с оценки, что и книга профессора Ремона, содержит вышедшая недавно книга Жана Плюмьена и Раймона Ласьерры лФранцузские ; фашизмы, 1923-1963╗. Авторы этой книги утверждают, что фашизм во Франции был сначала, т.е. в 20-х и 30-х годах, в основном, мифом, который пропагандисты левых поддерживали в своих партийных целях, чтобы дискредитировать правых в целом и сплотить свой собственный лагерь против стереотипного образа злобного врага - эта техника применялась и во время Освобождения. Наконец, во Франции возникли настоящие фашистские организации, говорят Плюмьен и Ласьерра, но эти организации лсначала╗ получили свои доктрины из-за границы, из газетных отчетов и журналистских комментариев о фашистских учениях в других странах. лФашизм по своему происхождению феномен, чуждый Франции╗ (с. 15). Но раньше те же авторы констатировали, что французский фашизм лдействительно возник из чего-то, лежавшего вне его санмого, из политических формаций как французских правых, так и французских левых╗ (с.10).

3 Eugen Weber. Varieties of Fascism. C. 12, 19.

4 Приведем в качестве примера эпизод, происшедший в последние недели войны. Дорио и Деа бежали в Германию, где сначала Риббентроп, а потом Гитлер признали Дорио самым квалифицированным представителем французских интересов в Германии. После этого Деа и Дарнан создали собственную контрорганизацию, чтобы говорить от имени Франции. Лишь в самый последний монмент Дорио и Деа согласились на личную встречу в деревне между местами, где они жили, чтобы уладить разногласия. По пути на эту встречу автомобиль Дорио был атакован самолетом союзников, и сам Дорио был убит. Деа в последние дни войны бежал в Италию и бесследно исчез.

5 Не будучи членом ППФ, как Дриё, Бразильяк выражал в своих статьях в газете лЖе сюи парту╗ большие симпатии к этому двинжению. Дриё же не забыл резкий критический отзыв о его произвендениях, который Бразильяк опубликовал в 1935 г., назвав Дриё ненудачником, который пишет лпустейшие и глупейшие истории╗, отличающиеся лдурным вкусом, высокопарностью и путаницей╗, а также своей лбеспомощностью, отступлениями, скучными паснсажами и эмоциональной лживостью╗.

6 Eugen Weber. Varieties of Fascism. C. 134, 141; Rene Remond. La Droite en France. C.204; Он же. Был ли французский фашизм // Тегге Humaine. 1952. №7-8; Стенли Хофман. Аспекты режима Виши // Revue francaise de science politique. Январь-март 1956. C.45, 50; Paul Serant. Le Romantisme fasciste. С12, 265; Jean Plumiene, Raymond Lasierra. Les Fascismes francais. C.8; Peter Viereck. Conservatism from John Adams to Churchill. C.62.

7 Rene Remond. La Droite en France. С107.

8 Там же. С.220, 218.

9 Может быть, в этом причина описанного профессором Вебером странного феномена: богатые деловые круги в разное время в 20-х и 30-х годах давали деньги на избирательные кампании фашинстских и протофашистских организаций, несмотря на их лантикапиталистические╗ программы (Weber E. Национализм, социализм и национал-социализм╗ в лFrench Historical Studies╗, весна 1962, с.302). Для Вебера речь идет в данном случае о технике, с помощью которой богатые круги отводили активную энергию этих групп от левых и делали ее таким образом неэффективной. Это возможно, но известно, что лантикапиталистические╗ программы этих движений не очень пугали закулисных заправил, тогда как антикомнмунизм французских фашистов им нравился.

10 К недостаткам книги Поля Серана относится то, что он сознательно опускает повествовательные произведения французских фашистских авторов. Но именно в этих работах часто можно встрентить самый яркий образ фашистского идеального человека.

11 Eugen Weber. Varieties of Fascism. С.138, 142; Он же. Национализм, социализм и национал-социализм во Франции; Paul Serant. Le Romantisme fasciste. CIO, 31; William R. Tucker. Политика и эстентика: фашизм Робера Бразильяка // The Western Political Quarterly.1962, декабрь; Жан Тюрле. Введение в историю фашистской литературы // Les Cahiers francais. Май 1943, цит. в книге Серана на с. 11.

аааааааааааааааааааааааааа

 

Адриан Литтелтон

ФАШИЗМ В ИТАЛИИ: лВТОРАЯ ВОЛНА╗

 

Захват власти фашистами был долгим процессом. Нанчавшись осенью 1921 г. с частичного разрушения местных аднминистративных механизмов или овладения ими, он окончантельно завершился лишь после реформы Палаты депутатов в 1928 г. Однако в этом медленном процессе решающую роль сыграли два драматических лскачка╗. Первым был, несомненнно, поход на Рим, вторым - конец кризиса, вызванного убийнством Маттеотти, в январе 1925 г. Речь Муссолини 3 января означала разрыв между конституционным режимом и диктантурой. Эти два скачка весьма различны между собой. Поход на Рим был кульминацией медленного процесса перехвата власти у государства, тогда как поведение Муссолини в янванре 1925 г., его отступление, казалось первоначально роковым распадом его власти и всего фашистского движения и начанлом новой фазы, лвторой волны╗ фашизма.

Как могло убийство депутата от оппозиции через 18 менсяцев после похода на Рим поставить под угрозу основы влансти Муссолини? Дело в том, что без существования парланментской оппозиции, частично свободной прессы и частичнно свободной администрации весь кризис, вызванный убийнством Маттеотти, был бы немыслим. Кроме того, это убийнство было в определенном смысле характерно для режима, который не мог применять легальные санкции против своих противников. Фашистские вожди продолжали считать тернрор необходимым, но были не в состоянии взять на себя всю ответственность за него. Самое важное в речи Муссолини 3 января заключалось в том, что он сделал этот решающий шаг: лЯ заявляю... что я и только я беру на себя политиченскую, моральную и историческую ответственность за все, что произошло... Если фашизм был преступным заговором, если все насилия были результатом определенной исторической, политической и моральной обстановки, то ответственность за это лежит на мне╗1. Фашизм считал себя революционным движением, но смысл этой революции оставался неясным. Когда отмечали годовщину похода на Рим, Муссолини хванстался, что лфашистская революция достигла своей цели╗, но когда он перешел к перечислению заслуг фашизма, полунчился перечень того, что не сделано. Фашизм не разрушил авторитет ни монархии, ни церкви, ни даже парламента, не ввел и чрезвычайные законы2.

Если экстремисты в партии сожалели об отсутствии репнрессивного законодательства, то умеренных или лревизионнистов╗ беспокоила неспособность фашизма создать админнистративную основу для осуществления своей власти. На Национальном совете партии в августе 1924 г. один делегат задал вопрос: лЧто нового принес с собой фашизм? На что опирается утверждение, будто пути назад нет? Ни на что!╗3. Еще до кризиса, вызванного убийством Маттеотти, насажндался официальный оптимизм, и такого рода откровения стали более редкими, но все же имели место. Единственным нововведением фашизма было создание милиции, но ее стантус и будущее оставались неясными, и шел спор между теми, кто хотел свести ее значение до безобидной роли резерва на случай чрезвычайной ситуации и школы подготовки кадров для регулярной армии, и теми, кто хотел усилить ее политинческий характер.

Успех на выборах 6 апреля 1924 г. мог окончательно узанконить господствующее положение фашизма в государстве и по окончании неопределенного конституционного полонжения сделать возможным нормализацию или возврат к ленгальным методам, что было центральной темой политиченских дискуссий. Но окончание переходного периода фашистнского правления имело и свои недостатки. Стало трудней и дальше откладывать принципиально важные решения. Вопнрос о том, какую окончательную форму примет фашистское государство, стал актуальной политической проблемой. Станнет ли новая легислатура, как надеялись либералы, окончантельным возвратом фашизма к Конституции и законности или вместо этого будет созвано Конституционное собрание для создания нового фашистского государства? Во втором случае было непросто определить план намерений.

Трудность придания фашизму окончательной формы, а также его нелюбовь к дисциплине и стабилизации нельзя было объяснить одними практическими трудностями при проведении той или иной реформы. Даже репрессивному законодательству, которого требовали экстремисты, не удалось бы сразу же выполнить лреволюционные╗ требования движения, что ясно показали события 1925-26 годов. Сущестнвовало принципиальное противоречие между таким рационнальным и консервативным понятием, как восстановление авторитета государства, и той иррациональной активностью, которая толкала фашистское движение вперед. Идеи конституционной реформы или какой-либо четкой организации противоречили их менталитету или, как минимум, считались неважными. Писатель Камилло Пеллицци, который очень умно критиковал потом неспособность фашизма осущенствить поворот к технократии, к руководству менеджеров, очень красноречиво описывал эту позицию: лФашизм бонролся за принцип авторитета, но не авторитета писаных законов или конституционной системы╗. лНастоящий фашизм испытывает инстинктивную неприязнь к кристаллизации в государство... Фашистское государство это не столько госундарство, сколько движущая сила╗4.

И это была позиция не только немногих интеллектуалов; вождь группы раскольников, которые взбунтовались против лфашио╗ в Пистойе, назвав себя лСтарой гвардией╗, заявил: лМы, фашисты, никогда не должны терять динамику, котонрая относится к числу наших самых характерных признаков; застыть в статичной позиции, что недавно произошло, ознначает для нас отрицание фашистской идеи╗5. Можно говонрить о некоей идеологии лсквадризма╗, которая стремилась скрывать и запутывать простые реалии и заменять их миснтификациями.

Для настоящего восстановления авторитета государства было, прежде всего, необходимо уменьшить власть местных фашистских вождей, т.н. лрасов╗. Однако сделать это было непросто. В принципе, сам Муссолини хотел бы взять расов под контроль; в октябре 1923 г., если не раньше, он пришел к убеждению, что в его собственных интересах, как руководинтеля государственного аппарата, восстановить его власть над партией. Этот шаг не был очевидным: разве Муссолини не был также вождем партии? Но партия показала свою неспонсобность контролировать местных вождей. Чистые кризисы центральных органов партии, которые постоянно образовынвались, распускались, расширялись, сокращались, переименновывались и снабжались большими или меньшими полнонмочиями, доказывали трудность превращения фашистской партии в единое целое. В определенном смысле поход на Рим даже осложнил проблему. До него необходимость борьбы вынуждала движение к определенному единству действий; теперь этой центростремительной силы не было; к этому добавилось соперничество за посты. Совершенно ясно виндел это Дж. Боттаи, самый тонкий аналитик внутренних труднностей фашизма: лВ то время как однородность более или менее возможна в партиях, образованных на основе четкой программы, в партии, которая пополняется молодыми каднрами в атмосфере разгара страстей, она почти невозможна. Пока активны сильные чувства, можно объединить людей разных типов; спокойная обстановка снова оживляет их разнличия╗6.

В 1923 году шла интенсивная борьба за власть внутри фаншистского движения, как на национальном, так и на местнных уровнях. Центральное руководство пыталось либо назнанчать вождей в провинции, либо ослабить их власть, но вследнствие этого наиболее могущественные лрасы╗ стали прилангать еще больше усилий для увеличения своего влияния на центр. В результате усиливалась всеобщая смута и неувереннность. Современники говорили о кризисе фашизма7.

Собственно, кризис начался не с убийства социалистинческого депутата Маттеотти, а с его речи в парламенте 30 мая 1924 г. Тогда была озвучена идея выхода оппозиции из парланмента (лавентинский вариант╗), тогда же начались фашистнские контрмеры, лвторая волна╗ нелегального насилия или репрессивного законодательства. Циркуляр, который Чезаре Росси8 разослал в день этой речи фашистской прессе, приканзывал редакторам разоблачить лвтайне задуманный╗ план оппозиции по подготовке выхода из парламента: лЭти планы направлены на то, чтобы создать угрозу нормализации нацинональной жизни, на которую все давно надеялись и которая теперь достигнута, вызвав неизбежную и законную реакцию фашистского режима в нужный момент╗9. Но убийство сденлало такую реакцию невозможной. Согласно его собственной версии, Росси предложил Муссолини сразу же взять на себя ответственность за это преступление, что тот и сделал позже, 3 января 1925 года10. Но Муссолини чувствовал себя слишнком слабым для такого рода действий. Оппозиция одержала большую моральную победу; вопрос был в том, сможет ли она превратить ее в политическую. Как известно, этого не случинлось, но, чтобы понять позицию Муссолини и фашистского движения, необходимо задаться вопросом, какие шансы могнла иметь оппозиция в случае успеха.

Нельзя было полностью исключить применение насилия. В момент большой политической смуты шансы на успех имел путч небольшой и решительной группы людей из самого ближнего круга, хотя и это решение имело свои трудности. Но самая большая опасность для Муссолини исходила от легальной оппозиции. Задним числом известно, что она была обречена на поражение из-за позиции короля, но тогда этонго еще не могли знать. Муссолини боялся трех вещей. Пернвой была враждебность опытных государственных деятелей, но, как показали дальнейшие события, враждебные фашизнму Джолитти, Орландо и Саландра имели мало влияния на короля. Второй угрозой был распад парламентского больншинства Муссолини. Если бы откололись либералы, фроннтовики и другие группы, у фашистов осталось бы лишь шатнкое большинство, да и среди фашистских депутатов был ряд таких, у кого могли отказать нервы в случае крайних мер или могла возмутиться совесть. Наконец, опасность исходила и от самого кабинета. Муссолини пришлось расширить пранвительство, включив в него двух либералов, потому что гронзили отставкой четверо его министров - Овильо, де Стефанни, Федерцони и Джентиле11. Газета лДжорнале д'Италиа╗ утверждала 5 июля, что лситуацию контролируют стороннинки законности. Есть кабинет, который никогда не пойдет на революционные меры╗. Позже эта газета взывала к лвосьми министрам - сторонникам законности╗12. В этих надеждах был большой элемент иллюзии, но верно, что Муссолини тогда мог рассчитывать на полную поддержку только одного члена кабинета - Чиано.

Только этими опасностями можно объяснить колебания в политической стратегии Муссолини. Сначала он склонялся в сторону экстремистов. Ему нужно было сохранить все оставшиеся у него силы, а это означало зависимость от энтузиазма провинциальных масс и вооруженной милиции. Высшей точнкой успеха экстремистов был Национальный совет партии в августе. Принятые на нем резолюции означали решительный формальный разрыв фашизма с либеральным государством. Однако, после того, как Муссолини достиг своей цели, объендинив партию вокруг программы конституционной рефорнмы, которая имела мало значения для фактической политинческой ситуации, он попытался вернуть потерянную или шаткую поддержку либералов. Но часто эффективный ментод кнута и пряника не годился в новой политической ситуации. Напряжение было слишком велико, недоверие нельзя было преодолеть с помощью одних обещаний, и ту поддержнку, которая была утрачена вследствие ставки на экстремистов на первом этапе, можно было вернуть только пойдя на серьнезные уступки. В комментарии к посланию Муссолини к фаншистской партии от 30 ноября газета лДжорнале д'Италиа╗ от 2 декабря 1924 г. поясняла, почему ее оппозиция теперь непримирима: между июнем и нынешним днем лимел место ряд действий и выступлений Муссолини, которые находятся в полном противоречии с духом его речи перед Сенатом в июне или данного послания... Премьер-министр во вчерашнем донкументе и в своем недавнем выступлении перед Палатой вендет себя не как человек, живущий своими убеждениями, а как политик, вынужденно меняющий свою тактику, чтобы не понтерять власть╗.

Но и в другом важном плане прежняя тактика Муссолинни усиливала напряженность. В крайне опасном напряженнии находились и сами фашисты: это было необходимо для устрашения, однако пошатнувшиеся позиции фашизма затнрудняли теперь для Муссолини более, чем в прошлом, его заботу о том, чтобы энтузиазм его сторонников не перехлестннул через край. Первая экстремистская фаза имела к тому же ощутимые последствия. Провинции стали играть главенствующую роль в партийном руководстве, а их признанным вождем стал Фариначчи.

Таковы были причины кризиса политики Муссолини в конце ноября. С одной стороны, фашизм оказался в изолянции, с другой стороны, тот очевидный факт, что отток стонронников не прекращался, подрывал доверие фашистов к своему руководству и грозил тем, что руководство совсем утратит власть над движением. Единственный выход для Муссолини заключался в том, чтобы использовать растущее напряжение для того, чтобы утвердиться в роли человека, который один только может преодолеть кризис. В этой свянзи важна оценка, которую дал Массимо Рокка, хотя она отнносится к периоду до убийства Маттеотти. В разговоре с Карло Бацци Рокка сказал: лМы были едины в том, что Муснсолини для монархии - подлинная гарантия от скрытой угнрозы гражданской войны╗13. Об этой угрозе Муссолини гонворил и публично 30 декабря 1924 г., когда стали требовать его отставки: лЯ готов уйти, но лишь затем, чтобы потом выйти на улицу╗14. Легальные репрессии оправдывались тем, что это единственное средство избежать лвторой волны╗ ненлегального насилия. В своей речи 3 января Муссолини заявил: лЕсли бы всего лишь сотую часть той энергии, которую я использую для обуздания фашизма, я направил на то, чтонбы предоставить ему свободу действий, то... Но в этом нет необходимости, так как правительство достаточно сильно, чтобы подавить Авентинское восстание╗. Никто не восприннял эти слова как аргумент, но как угроза они возымели дейнствие15. Если Муссолини включил угрозу лвторой волны╗ в свою стратегию, из этого не следует, что она всегда была лишь эленментом его планов, тщательной оркестровки его главной темы. Нельзя было возразить, что эта угроза выдуманная, но ее осуществление, если бы она опередила полицейскую ренакцию, могло иметь роковые политические последствия; министры ушли бы в отставку и королю и армии пришлось бы вмешаться для восстановления порядка. Поэтому для Муссолини было важным, чтобы правительство приняло меры первым и воспрепятствовало недисциплинированным террористическим актам провинциальных фашистов или милиции. Эти акты могли бы привести к краху фашизма и в любом случае повредили бы репутации Дуче в его собственнном движении. В этой связи можно сказать, что угроза экстнремистов, что они сами возьмут закон в свои руки, была реншающим фактом, заставившим Муссолини принять то реншение, которое он принял.

К концу ноября он все больше брал курс на нормализанцию. Его намерения столь серьезны, что он наткнулся на упорное сопротивление внутри партии. Коммюнике о засендании Большого совета 20 ноября констатировало, что диснкуссия о новых политических директивах Муссолини была особенно долгой и возбужденной. Несколько дней спустя Чарлантини, член Директории партии, запустил странный пробный шар. В интервью газете лДжорнале д'Италиа╗ (27 ноября) он заявил: лФашизм это феномен, который не монжет быть исчерпан судьбой одной партии... нынешняя форнма фашизма просуществует, может быть, год или пять лет╗. Тех, кто считал, что Муссолини хочет спасти свою позицию ; за счет партии, это, конечно, не успокоило16. Фашистская революция была объявлена оконченной, и энергия движенния сосредоточивалась теперь на требовании новой амнистии17. Широко распространились пессимистические настроения, которых не избежал даже брат Дуче, Арнальдо. В одном письме, в котором он благодарит Микеле Бьянки за пондарок, он писал, что этот подарок был особенно желанным лв те дни, когда большая часть наших людей разбегается, и мы переживаем за программу, над которой мы работали и за которую ручались. Не утаю от Вас, что я уже много месяцев нахожусь в крайне трудной ситуации... но битва еще не оконнчена╗18.

Ситуация ухудшилась вследствие неожиданного удара. Бальбо, главнокомандующий милиции, был вынужден уйти в отставку в результате разоблачений, сделанных в ходе его клеветнической кампании против газеты лВоче Репуббликана╗. Муссолини, который сам был замешан в это дело, принял отставку Бальбо, послав ему дружеское письмо, что усугубило скандал. Вероятно, он решил в любом случае занменить Бальбо одним бывшим генералом регулярной армии, но вместо того, чтобы ему поверили вследствие этой иницинативе по лнормализации╗, создалось впечатление, что Муснсолини действовал вынужденно19. Внутри фашистского двинжения Бальбо был очень популярен, поэтому последствия его отставки были серьезными, особенно в рядах милиции, которая сыграла важную и вполне определенную роль в сонбытиях, которые привели к 3 января.

Дело Бальбо акцентировало противоречия в политике Муссолини. Чтобы умиротворить консерваторов, необходинмо было придать милиции национальную и военную роль, но для этого требовалось сотрудничество армии, которая не была готова дать свое согласие без определенных гарантий. Муссолини вдруг оказался в Сенате под перекрестным огннем критики военных и консерваторов и офицеров милинции, которые отстаивали ее интересы. Та настойчивость, с которой влиятельные представители армии, генералы Джардино, Цупелли и Кавилья20 выдвигали свои требования, отнражали их серьезную озабоченность тем, что существует весьнма значительная вооруженная сила, не подчиненная, по сути, никакому эффективному контролю. Могли Муссолини быть уверен, что он контролирует свою недисциплинированную частную армию? Даже если успешный переворот был невознможен, милиция при поддержке остального фашистского движения могла устроить кровавый период междуцарствия. Как сказал Джардино, общественное мнение было обеспонкоено возможностью вооруженной реакции, лдаже если она ограничится несколькими провинциями... в случае политинческих изменений или радикальной чистки╗. Последняя часть фразы выражала опасение, что Муссолини больше не в силах обуздать фашистское движение, даже если захочет; и так оно и было на самом деле. Следовательно, требование чистки среди высших чинов милиции отражало уже не тольнко профессиональную ревность, но и настоятельную необнходимость снова поставить под контроль вооруженные силы. лАрмия всегда должна быть самой сильной из всех сил, сунществующих в нации, - продолжал генерал. - То, что прендотвращает самые неожиданные конфликты и самую мысль о конфликтах и поэтому обеспечивает мир гражданского общества без необходимости применять насилие, это исклюнчительно правильное соотношение сил╗. В данном случае речь шла не только о статусе, но и о власти.

Оппозиция офицеров милиции против новых директив, принятых под давлением армии21, не могла ограничиваться только вопросами содержания или статуса, но и была неотнделима от них. Ее мотивы были не только материальными, но и психологическими (нежелание отказаться от политического насилия), социологическими (неприятие безликой бюрократической организации) и политическими (разделянемое с другими фашистами-экстремистами мнение, что приншло время покончить с дискуссиями). Эта мешанина пронявилась в письме консула миланской милиции Карини: лЕсли мы, вместо того, чтобы расходовать литрами чернила, снова возьмем в руки палки - сколько добра от этого полунчится! Для тех противников, с которыми мы имеем дело санмый лучший и убедительный аргумент значит не больше, чем высохшая смоква... Генерал Радини переведен в Болонью; вместо него прибывает другой, смелый, но совершенно не известный нам генерал. Этот способ обращаться с милицейскими зонами как с армейскими полками или бригадами в принципе абсурден и неизбежно приведет к уничтожению милиции. Генерал Радини - уважаемый и непреклонный фашист, с ним все в порядке. Но он не хотел ехать в Болоннью... и я думаю, он, в конце концов, подает в отставку. Если этот пример других станет уроком для нас и то же произойндет в Болонье, милиция распустится и исчезнет. Необходинмо, чтобы Вы напомнили ему в этой ситуации, если он сам не понял, что мы надеемся, что добровольческая милиция останется в системе национальной безопасности точно тем же, что и сейчас.

Я пишу это... с чувством настоящего отчаяния в сердце (и я говорю только об отчаянии, потому что дисциплина запнрещает мне упоминать другие чувства)... Я живу со своей семьей на 793 лиры и - если не считать скромной пенсии, которую я заслужил за 26 лет бесстрашной, жертвенной борьнбы - не стяжал больше ничего... Если с нами будут так понступать, я предвижу, что это орудие обороны в нужный монмент (а он, может быть, уже настал!) не откликнется на реншающий призыв╗22.

Такая же смесь мотивов стояла, вероятно, и за возникншим в декабре 1924 г. т.н. лдвижением консулов╗. Кульминанция этой истории известна: в последний день года около тридцати консулов милиции явились к Муссолини под преднлогом новогоднего поздравления, но их настоящим намерением было заявить протест против изменений в командовании милиции и указать Дуче на то, что лвторая волна╗ хлынет, если правительство не будет предпринимать ничего, чтобы заткнуть рот оппозиционным критикам23.ааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа

В этой истории многое остается неясным: рассказ о бурном обмене мнениями между Муссолини и представителем консулов называют лразыгранной комедией╗24. Но, по крайней мере, на начальном этапе лдвижение консулов╗ было продуктом подлинного недовольства руководством Муссонлини и, вероятно, намечало акции такого рода, каких боялся Джардино. Можно предположить, что акции против сил
государства или без их участия стали бы лишь последней отчаянной попыткой; может быть, предполагалось устроить Варфоломеевскую ночь террора и тем самым сделать невознможной политику компромиссов и заставить правительство Муссолини пойти за движением.аа

Согласно ряду версий, эти меры, по крайней мере, на раннем этапе, организовывал и руководил ими сам Бальбо25. Эта возможно, но убедительных доказательств нет. Влияние отставки Бальбо на офицеров милиции действительно заставляло Муссолини нервничать26. Бальбо советовал своим сторонникам лв последний раз дать доказательство нашей дисциплины... Правительство нашего вождя приказало нам не проводить самим никаких демонстраций, ни за, ни против правительства. Мы повинуемся, но если и это последнее мирное предложение оппозиции не будет принято, они должны знать, что мы готовы снова издать военный клич первых дней фашизма╗27. Фашистское региональное собрание провинции Эмилия избрала Бальбо председателем; префект Болоньи сообщал, что послание Муссолини лбыло встреченно собранием холодно и были слышны даже неодобрительнные выкрики╗. В ходе последующей бурной дискуссии лпронявились две тенденции: одна за возможность второй волны, другая - за нормализацию. После полудня вторая начала брать верх. Первую тенденцию поддерживали представитенли Феррары и Равенны, которые требовали снова ввести в дело группы действия; представители другой тенденции тренбовали таких законов, которые удовлетворяли бы претензии фашизма. Представители ряда провинций согласились с тренбованием генералиссимуса: чтобы нынешние начальники милиции Эмилии остались на своих постах... Говорили, что нелегальная деятельность может прекратиться лишь тогда, когда правительство продиктует законы, настолько проникннутые фашистским духом, что с их помощью можно будет защитить результаты революции... В милиции, истинной и единственной хранительнице фашистской революции, долнжны быть лучшие сквадристы, так как она должна остаться сквадризмом фашизма╗28.

21 декабря 1924 г. газета лВоче Репуббликана╗ сообщала о лболее или менее тайных встречах высших офицеров минлиции под председательством Бальбо╗, та же газета (17 денкабря) воспроизвела важную телеграмму, которую Гранди послал Бальбо: лВашу телеграмму получил. Оставайтесь в Ферраре. Ведите себя спокойно. Покажите, что Вы можете молча ждать. Сейчас это важней всего. Ваш верный друг Граннди обнимает Вас╗. С этого момента исчезают всякие указанния на деятельность Бальбо. Молчал он из повиновения или сохраняя тайну заговорщиков, трудно сказать.

Нет никаких упоминаний о его присутствии на встречах руководителей милиции в Ферраре 9 декабря и Болонье 10 декабря. Как сообщал обычно хорошо осведомленный пренфект Боккини, в Ферраре обсуждалась только трудная личнная ситуация консула Форти, близкого друга и подчиненного Бальбо в провинции Феррара, который был замешан в убийнстве Дона Минцони. Встреча в Болонье, в которой приняли участие все консулы из Эмилии и Романьи, имела якобы офинциальный характер. Аналогичные встречи прошли в других регионах по инициативе Главного командования для обсужндения новых директив. Боккини сообщал об этом: лДискуснсия была очень бурной и отражала депрессию не только офинцеров, но и начальников сквадристов и милиции. За исклюнчением двух консулов, Борги и Диаманта, все остальные вынступили против предлагаемых правил. В частности, константировалось, что милиция в Эмилии и Романьи состоит из станрых сквадристов, которые повинуются только своим нынешнним офицерам, так как они раньше были руководителями старых групп действия. Даже консул Цунини, союз Реджи Эмилия, армейский полковник, заявил о своем полном согласии и угрожал отставкой╗. Участники, однако, согласили принять правила при том условии, что они включают в се локончательное и неизменное утверждение неотъемлемых прав нынешних офицеров╗, иными словами, гарантию сохранения ими своих постов29.

Но это требование не было быстро выполнено. Решение Гандольфо заменить всех командиров округов, которые не именли в армии чин бригадного генерала, хотя и не касалось консунлов, все же оставляло их в неуверенности. Хотя о замене было официально объявлено 20 октября, новые командиры должны были занять свои посты только 1 января. Этим объясняется то, что события достигли своей кульминации 31 декабря.

В ответ на свою принудительную замену командиры окнругов развернули тайную деятельность. Командир округа Умбрия и Марке генерал-лейтенант Агостини находился в особенно щекотливом положении. 29 ноября газета лВоче Репуббликана╗ сообщила, что он по заданию Бальбо органнизовал и лично возглавил операцию лсквадрачча Перуджина╗ против фашистов-раскольников из Феррары. От местнных партийных вождей, с которыми он был в ссоре, он не мог ожидать ни помощи, ни поддержки30. Этот спор началнся в конце июня, когда он выступил за применение насинлия. 17 декабря префект Перуджии доложил, что Агостини уехал в Рим, лчтобы достичь согласия с теми, кто находится в таком же положении, и урегулировать свои дела в соглансии с ними╗. Он якобы хотел предложить свои услуги Муснсолини, но префект советовал правительству лнайти для Агонстини какое-нибудь другое место, желательно вне милиции, чтобы не создалось впечатление, что от него хотят избавитьнся, во избежание реакций, которые могут быть порождены такого рода настроениями╗31.

Ситуация стала серьезной. Во время инцидента с Джунтой в палате стали известны разногласия между Муссолини и некоторыми ведущими членами партии. Так как существованла опасность, что фашизм расколется на две или несколько групп, естественно, недовольные получили новые стимулы и политическую поддержку от консулов милиции. Как пишет Монтанья, накануне Рождества во Флоренции встретились 13 консулов и приняли решение, 31 декабря приехать в Рим и поднять лвторую волну╗32. Это подтверждает и лВоче Репубнбликана╗ от 25 декабря: лсразу же после инцидента с Джунтой в Палате состоялись важные и секретнейшие встречи в Ферраре, Болонье и Флоренции, на которых присутствовали многие офицеры милиции и депутаты╗. Но газета предупрежндала, что мнимые разногласия между Дуче и лрасами╗ - злокозненный маневр, и провинциальные фашисты на этих встречах в действительности показали, что они полностью согласны с Муссолини, а он направлял свою критику только против ревизионистов, либералов и комбаттантов".

Тем самым встает основной вопрос: планировались ли действия консулов в тайном согласии с Муссолини? Утвернждения газеты лВоче╗ производят сильное впечатление, но есть прямые доказательства противоположного. Республинканская газета отказывалась верить сообщениям, что Муснсолини приказал полиции наблюдать за тайными встречанми, но 23 декабря Муссолини послал телеграмму префекту Болоньи: лГлавнокомандующий милиции Гандольфо сообнщил мне о перемещениях ряда офицеров милиции в Вашем округе под руководством консула Силингарди и менее знанчительных фигур. Прошу Вас тайно наблюдать за ситуацией и учесть крайне важные причины, которые обязывают всех сохранять молчание и повиновение╗33.

Неясно, согласовывались ли лперемещения консулов╗ из одного центра, но точно известно, что их размах был очень большим. Силингарди и Цапполи, старый фашист, возглавнлявший один из союзов в Болонье, совещались 22 декабря с Агостини; префект Перуджии придал своим прежним сообнщениям еще более тревожную ноту34. И 28 декабря во Флонренции должна была состояться, наконец, встреча высших офицеров милиции из Северной и Центральной Италии, в которой снова должен был принять участие Агостини35.

Из этого доклада явствует, что поведение консулов, ненсомненно, было независимым и развивалось в направлении тайного заговора, в котором не участвовали префекты и понлиция36. Проблема отношения Муссолини к этим событиям остается, однако, неясной. Поэтому, прежде чем мы перейдем к последнему акту, необходимо проследить за развитинем общей ситуации внутри фашистской партии.

Циркуляр Муссолини партии от 30 ноября сопровождалнся серьезными предостережениями против недисциплиниронванности37. Он рекомендовал проявлять гибкость по отношеннию к возможным союзникам и запрещал любые нелегальнные действия, а также продолжение сквадризма. В этом не было ничего нового, но одобрялся отход от радикальной линии Национального совета. Но как политическое содержание этого послания, так и отношение к нему показывали, что речь шла не просто о формулировках. Особенно неприятным было для многих фашистов требование чистки: лНеобходимо очистить партию ото всех элементов, которым новые правила не годятся, которые сделали насилие своей профессией╗38.

Мы уже рассказали, как это послание было встречено в Эмилии. Таким же был прием и в двух других областях, где были особенно сильны фашисты, в Тоскане и Ломбардии. Префект Флоренции докладывал: лВсе ораторы заявляли о своей готовности показать свою преданность Дуче, но они склоняются к экстремизму из страха, что оппозиционные партии одержат верх. Лупи, в отличие от других ораторов, принзывал к порядку и дисциплине. Морелли обратился к Чарлантини и призвал его обратить внимание на смуту среди фаншистов Флоренции, а в заключение потребовал полной амннистии для всех фашистов, осужденных за политические преступления. Встреча закончилась без голосования по какой-либо резолюции╗. Тем временем около 500 фашистов собранлись в Санта Мария Новелла и двинулись к Палаццо Веккио, где состоялась встреча, но были оттеснены полицией. Другие попытались вторгнуться в редакцию либеральной газеты лНуово Джорнале╗. Организатором и руководителем демонстранции был консул Тамбурини, самый влиятельный фашист Флоренции; он же возглавлял делегацию, которую принял Чарлантини (представитель Директории фашистской партии). Делегация лвысказала ему свои экстремистские намерения и дала понять, что не сможет сохранить дисциплину в случае нападок на вождей фашистов Флоренции╗39. Особенно мрачнным было выступление Тамбурини: флорентийские фашисты-экстремисты из чувства самосохранения. Но вместе с вооруженными группами аграриев те, кого Тамбурини любил тренировать на учебном плацу, составляли силу с большими разрушительными возможностями40.

Отчет о региональном собрании в Ломбардии подтверндил слухи о разногласиях между Фариначчи и Муссолини41. Сначала газета лПополо д'Италиа╗ заявила: лНет никаких лрасов╗. Это образы, порожденные фантазией╗. Но на слендующий день Фариначчи в передовой статье в газете лКренмона Нуово╗ бросил лозунг лДа здравствует лрасизм╗. По его словам, лрасы╗ не хотят ничего, кроме мира и согласия. 30 ноября он пережил свой триумф.

лХотя Маджи (депутат от Милана) был сторонником Дуче, он сказал, что надо идти прямым путем, а не зигзаганми, то хвалить Фариначчи, то требовать выбросить его за борт, как было в последние дни... При этих словах Фариначнчи зааплодировал. На следующий день выступал Фариначчи; его приветствовали бурными аплодисментами. Хотя он хотел бы повиноваться Дуче, сказал он, нельзя забывать, что необходима политика силы, а не слабости и компромиссов, так как оппозиция очень активна и выступает с обвинениянми в адрес фашизма. Теруцци говорил в том же духе. Наконнец, Арнальдо Муссолини сказал под гром аплодисментов, что партией руководит Директория, а не правительство, что Директория не имеет четкой политической линии и что нельзя требовать всего или взваливать все на правительство, и если партия движется зигзагами, то виновата в этом Динректория... Все были заинтересованы в том, чтобы проденмонстрировать свою абсолютную лояльность, одобрив послание. Однако преобладало согласие с тезисом о сильном правительстве, только среди присутствующих наблюдалась некоторая предубежденность, особенно против мер админинстрации, которая якобы производить слишком много ареснтов; участники требовали вмешательства правительства, чтонбы оно прекратило преследования╗42. Заслуживает вниманния речь Арнальдо Муссолини. Ясно, что это была сымпронвизированная в спешке попытка свалить ответственность за неудачи на Фариначчи и его коллег по Директории, но он не убедил собравшихся, как писала в тот же день (30 ноября) лПополо д'Италиа╗, в необходимости абсолютного повинонвения партии правительству. Та идея, что партия должна обладать определенной самостоятельностью, которую потом быстро заимствовал и Арнальдо, нашла, однако, серьезную поддержку. Установилось странное согласие между лревизинонистами╗ и линтегралистами╗ по революционным аспекнтам проблемы. Обе стороны явно считали, что фашизм, как политическая сила, может снова стать эффективным (как легальное или также как революционное движение) лишь в том случае, если он сохранит свою независимость от правинтельства. Жалобу ревизиониста Боттаи - лНесогласованнность, а не единство действий партии и правительства является причиной того, что идеалы и практика партии разлаганются под влиянием необходимого дипломатического искуснства правительства╗43 - подвергла критике экстремистская лБатталье Фашисте╗44. Позже требование лреволюционера╗ Суккерта, чтобы Муссолини вышел из правительства и возглавил избирательную борьбу как руководитель революционно-политического движения45, можно сопоставить с письмом де Стефани к Муссолини, в котором де Стефани протестовал против речи последнего 3 января: лМое глубокое и зрелое убеждение состоит в том, что фашизм должен утвернждать себя в свободном политическом соревновании, будучи свободным от ответственности за действия высшей власти. Это увеличит силу фашизма и его способность к повинонвению. Начатая работа будет продолжена по воле итальянснкого народа╗46. Серьезность рекомендаций де Стефани не подлежит сомнению. Действительно общим для стороннинков законности и экстремистов было недоверие к авторитарному и честолюбивому руководству Муссолини, а также чувство, что он подчиняет движение своим личным настронениям. Однако, следует задать вопрос, не осознавал ли сам Муссолини - публично он это делал лишь до определенного момента - преимущества того, что партия на данном этанпе требует большей независимости; ему было выгодно, что его правая рука, правительство, не знает, что делает левая, партия. Так было легче вести его любимую двойную игру.

Через несколько недель после региональных собраний Муссолини продолжал двигаться зигзагами. Неясно, готовил ли он чистку фашизма и низведение его до роли придатка новоорганизованного блока, но поведение как фашистов, так и либералов не способствовало осуществлению этого проекнта. Настоящий политической альтернативой оставалось, танким образом, только однопартийная диктатура. Но Муссолинни продолжал медлить с решением и его политика состояла лишь из рада действий, направленных на конкретные цели. В результате кризис фашизма продолжал развиваться.

Серьезные открытые разногласия среди фашистских денпутатов впервые выявились при попытке принять новый занкон о цензуре печати. Умеренные соглашались с критикой либералов, а экстремисты требовали ускоренно принять этот закон еще до Рождества. Отклонение этого закона было первым признаком политической слабости правительства и, казалось, оно начнет распадаться, кризис неизбежен и велись спешные поиски кандидатов в новое правительство. Сенатор Помпео ди Кампелло, камергер королевского двонра, встретился с фашистским депутатом Паолуччи и попронсил его написать письмо королю с рекомендацией образонвать лправительство национальной концентрации, в которое могли бы войти все премьер-министры, включая Муссолини, если бы он принял это предложение, или без него, если бы он проявил отсутствие гибкости╗47. Паолуччи не сказал, говорил ли Кампелло от имени короля; было известнно, что он симпатизирует оппозиции.

Инцидент с Джунтой сделал еще более явным раскол в фашистской партии. Правительство просило разрешения начать процесс против Джунты, одного из вице-председатенлей Палаты, из-за его участия в организации покушения на фашиста-раскольника Чезаре Форни. Фашистские депутанты устроили демонстрацию в его защиту и, когда либерал Боэри выразил свой протест тем, что покинул Палату, Муснсолини крикнул ему вслед, что он должен вернуться, так как избран по правительственному списку. Этот необдуманный выпад чуть не привел к уходу либералов из парламента. Муснсолини дал задний ход и заставил Джунту уйти в отставку. Джунта, Эдоардо Toppe и другие собрали депутатов своего толка48. Хотя сам Джунта смирился со своей отставкой, экнстремисты под руководством Микеле Бьянки, которого резнко прервал Муссолини, устроили на следующий день бунт в Палате. Образование экстремистской клики вызвало аналонгичный шаг со стороны умеренных; 44 депутата встретились в доме Паолуччи и все кроме одного согласились поддернжать лполитику примирения и нормализации в рамках Коннституции╗ и решили послать делегацию к Муссолини, чтонбы она потребовала отнять у милиции функцию поддержания общественного порядка, провести чистку партии, пронявить большее уважение к конституционным силам и воснстановить индивидуальное избирательное право49. Саландра собрал свою группу, а опасались, что он тоже заявит о своей оппозиции правительству50. В этот момент для Муссолини важней всего было выиграть время и помешать образованию союза умеренных фашистов и правых либералов. Паолуччи рассказывает на стр.259: лВойдя в Палату, я стал свидетелем мастерского хода: Муссолини положил на стол председатенля закон о восстановлении индивидуального избирательнонго права╗. Этот неожиданный шаг сбил всех с толку. Его сочли новым признаком распада правительства, так как Муснсолини явно действовал без консультаций с большинством кабинета. Экстремисты были разочарованы, так как увидели в этом шаге новую уступку либерализму, но он имел успех, хотя и временный, так как среди сторонников Паолуччи начался разброд и была предотвращена оппозиция Саландра иаего группы. Но тот способ, которым Муссолини резко отнстранил самого Паолуччи, указывал, что он уде думал о резнкой перемене курса.

Переход Муссолини к действиям был ускорен публиканцией меморандума Росси. Комментарий лДжорнале д'Италиа╗ (31 декабря) пояснял, почему правительство не может впредь действовать так же, как раньше: лМы имеем предсендателя совета министров, обвиняемого в уголовном преступнлении. Ни одна нация не может потерпеть, чтобы такая синтуация долго тянулась... Тот, кто сегодня помогает ему избенжать судебного процесса, становится тем самым его соучаснтником╗. Но были и другие события, которые сужали выбор Муссолини между двумя альтернативами - отставка или реакция. Первым было поведение Саландры, который 26 декабря ушел с поста председателя Джунты дель Биланчио, хотя уведомил об этом письмом лишь 31 декабря51. Поэтому Муссолини было необходимо перехватить инициативу; тольнко агрессивные действия могли восстановить доверие и прендотвратить распад кабинета. Параллели с походом на Рим поучительны. Тогда король не решился дать особые полнонмочия кабинету, который переживал кризис. Своевременные действия Муссолини и серьезность его угроз позволили ему 30 декабря при внешнем согласии единого кабинета принять необходимые меры и получить тем самым большое преимущество52. Его маневр был направлен на то, чтобы думали, будто репрессии одобрили и либеральные министры, котонрым Саландра позволил остаться в правительстве, а потом расколоть группу Саландры и натравить ее на него53.

Одновременно медленно подходил к своей кульминации мятеж экстремистов. Это относится не только к лдвижению консулов╗, но и к деятельности экстремистских депутатов54; дебаты вокруг нового избирательного закона после возобнновления работы Палаты грозили превратиться в мятеж пронтив политики Муссолини. Рупором недовольных был Курцио Суккерт (Малапарте). Один представитель оппозиции противопоставил революционный экстремизм Суккерта тем, кто боится потерять свои посты, завоеванные с помощью насилия╗. Но эти различия на уровне мотивов не мешали совместным действием на уровне политических акций. Райнон Флоренции, где склонный к насилию сквадризм всегда находил симпатии и поддержку и части писательской и художественной богемы, был особенно благоприятен для сонздания такого рода союзов. Несмотря на разницу культур и умственного уровня, Суккерт гордился своей дружбой с танким человеком, как Тамбурини. Его статья лФашизм против Муссолини╗ содержала не только утверждение: лМуссолинни получил свой мандат от фашистских провинций.., ревонлюционный мандат... так что абсолютный долг Муссолини - выполнять революционную волю народа╗, но и рекоменданцию партийным депутатам: лИммунитет, которым вы пользунетесь, правильно было бы распространить на всех фашистов... Или все должны сидеть в тюрьме, или никто╗55.

Этот лозунг объединял провинциальных фашистов; он был повторен, если верить рассказам о встрече у Тарабеллы, во время конфликта консулов с Муссолини.

Во время беседы с Муссолини Суккерт заявил, что избинрательная реформа была только поводом для мятежа экстнремистов, точнее, симптомом начала лполитики ликвидации фашизма как доктрины и партии╗56. Муссолини возразил: лМой дорогой Суккерт, если мы теперь станем слабыми, мы не вернемся никогда. Понимаете Вы это или нет?╗57

Ставка Суккерта на революционные провинции принеснла свои плоды 31 декабря в виде событий во Флоренции58. Несколько тысяч фашистов из Тосканы устроили массовое собрание во Флоренции, после чего разрозненные группы милиции и неорганизованные группы, вооруженные ружьнями и вилами, разгромили типографии газет лНуово Джорнале╗ и лФантериа╗, масонскую ложу, лкультурный кружок╗ и конторы ряда оппозиционных адвокатов. Это была первая крупномасштабная карательная экспедиция, направленная, в основном, против антифашизма среднего класса59.

В этом собрании принял участие Ренато Риччи, член Динректории. Он напомнил фашистам о том, что лмы теперь занканчиваем оппозиционную кампанию, так как национальнное правительство показало, что оно предпринимает энернгичные шаги, чтобы овладеть ситуацией. Надо дисциплинированно ждать приказов Б. Муссолини╗. Но потом он согласился зачитать резолюцию, выражающую волю собрания: лФашисты Флоренции, которые собрались, чтобы подтвердить точные намерения партии, заявляют перед лицом вражндебных нападок на Дуче о своей лояльности, но ставят свое повиновение и свою дисциплину в зависимость от решительнных действий правительства, которое, если понадобится, должно пойти на диктаторские меры╗60.

Официальный фашистский отчет об этих событиях поднчеркивал, что инициативу проведения этого собрания взялана себя провинциальный союз. Фариначчи писал об этом: лЕсли оценивать это важное событие с точки зрения члена Директории партии, мы должны выразить сожаление и неодобрение. Но мы не можем этого сделать: это было бы пронтив нашего разума и нашей совести. Если наши сторонники взбунтовались против Директории партии и правительства, чтобы остаться верными фашизму... это не наша вина╗61.

Но столь простая версия этих событий неправдоподобнна. Либеральный министр Казати говорил Саландре, что он лопределенно знал, что события во Флоренции были органнизованы Суккертом, уполномоченным Палаццо Киджи или Директории партии - что одно и то же - с одобрения Муссолини╗62. Источник убежденности Казати неизвестен, но его мнение, тем не менее, надо учитывать, хотя оно лишь частично подтверждается другими доказательствами. Зато официальная версия не выдерживает критики. Сам Суккерт писал: лНи для кого больше не секрет, что зачитанная Риччи перед собравшимися во Флоренции резолюция, с энтузиазнмом встреченная огромной толпой на Пьяцца делла Синьориа, была составлена не во Флоренции, провинциальным союзом, а в Риме, Директорией партии. Это означает, что Национальная директория сама вместе с революционными провинциями выступала против правительства, стремившенгося к нормализации╗63. Значит, Казати был прав в своем предположении, что Директория действовала с предваринтельного одобрения Муссолини?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно еще раз вернуться к лдвижению консулов╗. В отчете говорится, что Муссолинни спросил, почему не прибыл Тамбурини, в ответ на что Тарабелла передал ему письмо Тамбурини, в котором говонрилось, что он, Тамбурини, сам уже дал сигнал для начала реакции64. Письмо Тамбурини сохранилось до сих пор:

лДуче! Я нахожусь во Флоренции, чтобы подготовить и провести собрание, которого требовала Директория, иначе я был бы в Риме, чтобы поздравить Вас с Новым годом, но также чтобы сказать Вам, что теперь настал час для человенка, достойного сравнения с Наполеоном, чтобы он послал всех людей доброй воли изгнать и уничтожить тех, кто хотел разрушить Италию за деньги зарубежных наций.

Я и вместе со мной все фашисты провинции Флоренция готовы вынести любые оскорбления, направления против нас и других вождей, но мы не потерпим те, которые направлены против Вас, так что есть две возможности: либо Вы, с Божьей помощью, осуществите грандиозную программу, на что мы надеемся, либо мы, прежде чем стать посмешищем, начнем борьбу, потому что прекрасно победить или умереть солдантом... С неизменной преданностью - Туллио Тамбурини╗65.

Это письмо было частным и осталось неопубликованным, поэтому вряд ли оно было написано, чтобы дать Муссолини повод для действий. Доказательства искренности позиции Тамбурини мы находим в письме, которое он за несколько месяцев до этого послал Микеле Бьянки: лЕсли Дуче хочет снова стать тем, чем он был до убийства Маттеотти, он долнжен непременно послать к черту нескольких сотрудников и вернуть старых фашистов. Мы хотим, чтобы Министерство внутренних дел любой ценой попало в руки фашиста, а не человека, который подрывает почву под ногами Дуче╗66.

Это письмо указывает на то, чтl